зрачках убитого волка. Но за этим холодом крылась сила. Сила, способная подчинить себе ревущего стального зверя и заставить городских стрельцов кланяться.

Лязгнула тяжелая железная дверь. Марья вздрогнула и выпрямилась, пряча тряпку за спину.

Святогор спустился в гараж, на ходу застегивая кожаный кафтан с кевларовыми вставками. Внизу было прохладно, пахло сыростью и отработанным топливом. Он прошел мимо неё, провел пальцем по бамперу. Чисто. В колесных арках не осталось и следа от деревенской грязи.

Она стояла у капота, глядя на него снизу вверх. Затравленная, но уже живая.

— Закончила? — бросил он.

— Да, ваше благородие. Всё вымыла.

— Вижу. Бросай ветошь, идем наверх. Там горячая каша и вода.

Она неуверенно сделала шаг следом. — Мы… мы уезжаем?

— Завтра. На сон шесть часов, не больше. Я взял контракт.

Он остановился у грузовой клети и коснулся медного кибер-браслета на запястье. Над рукой вспыхнул тусклый голографический свиток с красным клеймом: «Приоритет».

— На оружейных мануфактурах в нижних слободах начались сбои. Автоматика сходит с ума, мастеровые пропадают прямо в цехах. Бояре грешат на поломку механизмов, но я по сводкам чую запах сырой Нави. Платят щедро.

Механизм клети отозвался глухим лязгом где-то в недрах шахты. Святогор посмотрел на девчонку в упор.

— Там будет грязно, Марья. И кроваво. Но ты ведь привыкла, что жизнь — не мед?

Она промолчала, только плотнее сжала губы и коротко кивнула. В её глазах отразился тусклый свет голограммы.

— Вот и отлично. Ешь и ложись.

Глава 2. Слободской паёк

Утреннее солнце Тульского Полиса не грело. Оно едва пробивалось сквозь плотный, грязно-желтый смог, висевший над Городом-Кузней. Из вентиляционных шахт, уходящих в глубокие недра земли, с сухим сипом вырывались столбы перегретого пара. Полис просыпался под мерный, сотрясающий землю гул стотонных паровых молотов.

Святогор проснулся ровно за полчаса до того, как ударили механические колокола на звоннице неонового собора Николая Чудотворца.

Марья спала прямо на полу у двери горницы, поджав под себя ноги и натянув на голову дырявый платок. Она вздрогнула и открыла глаза, едва подошва тяжелого сапога Святогора скрипнула по половице. В ее взгляде не было заспанности — только звериная готовность бежать или прятаться.

Святогор бросил на лавку тяжелый узел из грубой мешковины.

— Надень, — коротко приказал он. — В твоем тряпье в низах околеешь через десять минут.

Марья несмело развязала веревку. Внутри лежали старые, но крепкие яловые сапоги на толстой резине, шерстяные обмотки и плотная куртка из дубленой кожи, пахнущая дегтем. На локтях и груди топорщились грубые нашивки из листовой жести — дешевая защита от шальной стружки.

— Откуда это? — тихо спросила она, примеряя сапог на шерстяной носок. Обувь была великовата, но это лучше, чем ничего.

— От скупщика. Взял в счет волчьих желез. Одевайся быстрее. Тракт ошибок не прощает, но Слободы убивают еще быстрее. Зазеваешься — снимут кожу вместе с курткой.

Сам Ловчий с сочным щелчком переломил тяжелую двуствольную ручницу. Никакой электроники, только вороненая сталь и тугие пружины. Патроны, которые он вгонял в стволы, были размером с добрый огурец. Свинец Святогор отливал сам, обматывая пули серебряной проволокой и запечатывая воском — чтобы Навь не сожрала порох до выстрела.

Марья застегнула куртку. Кожа топорщилась на ее худых плечах, но теперь девчонка выглядела как чумазый слободской подмастерье.

— Готова, — она убрала волосы под засаленный картуз.

— Пошли.

УАЗ ждал во дворе. Двигатель завелся с пол-оборота, выплюнув густое облако сизого дыма прямо в лицо механическому холопу, который уныло мел железными прутьями мостовую.

Они поехали на юг, туда, где неоновое величие верхних ярусов сменялось ржавым железом Нижних Слобод. УАЗ медленно спускался по серпантину огромного пандуса. Мимо проносились закопченные кирпичные стены, опутанные пучками толстых кабелей. Из стыков труб хлестала маслянистая вода. На зубах заскрипела угольная пыль, запахло серой.

У ворот Четвертой мануфактуры Демидовых стоял затор из тяжелых дизельных платформ. Рабочие в брезентовых робах и защитных масках молча растаскивали завалы обледеневшего шлака.

УАЗ остановился у контории приказчика — приземистого здания, обшитого бронелистами. Приказчик Терентий, грузный мужик в дорогом суконном кафтане, ждал их на пороге. Его левый висок закрывала полированная латунная пластина, от которой в ухо уходили тонкие медные трубки слухового аппарата. Аппарат хрипел в такт его дыханию.

— Жалуешь, Ловчий, — Терентий сплюнул под колеса УАЗа черную слюну. — Я уж думал, Громовы только по лесам за волками бегать горазды.

— Три сотни серебряных целковых и две бочки очищенной солярки, — Святогор вышел из машины, пропустив колкость мимо ушей. — Плюс патроны мануфактурной закрутки.

— Грабеж! — свистнул приказчик, и его слуховая трубка жалобно пискнула. — Заводские стрельцы за десятку в месяц под пули лезут!

— Ну так пошли стрельцов, — равнодушно пожал плечами Ловчий. — Только они вчера у тебя в четвертом цеху и остались. Срослись со станинами. Или мне сводки врут?

Приказчик переменился в лице. Латунная пластина на его виске мелко задрожала.

— Твоя взяла. Но чтоб к вечеру пар в Четвертом пошел. Нам заказ для княжеской дружины сдавать, а котлы стоят, покрытые синей дрянью. Там мороз такой, что сталь крошится, как сухарь.

Святогор кивнул Марье. — Доставай укладку.

Девчонка вытащила из багажника тяжелый деревянный ящик с инструментами и массивным латунным прожектором. Ручки резали ладони даже сквозь рукавицы, но она упорно волокла ношу за Ловчим.

Огромные гермоворота Четвертого цеха были отлиты из чугуна и густо покрыты обережной вязью. Но сейчас светящиеся руны едва мерцали, утонув в наплывах грязно-серого льда. Из щелей тянуло нестерпимой, гробовой стужей.

— Марья, — Святогор остановился у порога. — Правило первое: к железу голыми руками не прикасаться. Сразу кожу снимешь. Правило второе: держись за моей спиной. Скажу «беги» — бросаешь прожектор и бежишь к УАЗу. Не оборачиваясь. Усекла?

— Усекла, — она покрепче перехватила холодную ручку фонаря.

Они навалились на рычаг ручного привода вдвоем. С душераздирающим скрежетом, ломая сосульки серого льда, чугунная створка поползла внутрь. Они шагнули за порог, и ворота со стоном сошлись, отсекая гул Слобод. Накатило глухое, ватное безмолвие.

Внутри царила вечная ночь. По полу стелился тяжелый, похожий на пролитое молоко туман.

— Заводи, — негромко приказал Святогор.

Марья принялась крутить ручку динамо-машины. Сухой треск заполнил темноту. Нить накала внутри стеклянной колбы неохотно налилась густым оранжевым светом, а затем выплюнула плотный желтый луч, пробивший туман на десяток шагов.

Святогор скользнул взглядом по сторонам. — Смотри под ноги. Лёд здесь не наш. Не талый.

Марья опустила луч. На стальных плитах лежал налет мутно-синей измороси, похожей на застывшую