за ночь выжгла навью заразу, оставив на коже лишь грубые, подернутые сукровицей швы сапожной нити.

В углу мастерской, у едва дышащей буржуйки, заворочался механик. Прохор, грузный мужик лет пятидесяти с выжженным пятном от кислоты на щеке, сел на лавке, протирая засаленные веки. Стоило его взгляду упасть на Святогора, как сон с механика слетел. Он мгновенно вскочил, едва не опрокинув ведро с отработкой.

— Светлые боги… Ваше благородие, — Прохор низко поклонился, судорожно стягивая с головы грязный суконный картуз. — Вы уж простите, сморил сон старого… Не признал в ночи господина Ловчего. Да еще из Громовых.

Святогор молча сел, разминая здоровое плечо.

— Машина где? — коротко спросил он.

— Тамочки, в боксе, всё как изволили, — засуетился Прохор, указывая рукой на занавешенный брезентом проем. — Ребята заставные сказывали, вы на тридцатой версте Шатуна механического уложили? Перунова сила… Мы тут в остроге третью неделю носа за ворота не кажем, а вы в одиночку…

— Меньше слов, Прохор, — Святогор поднялся, моргая от резкой боли в плече. — Работы много. Солярку и место я оплачу.

— Что вы, какое платить! — механик замахал руками так, словно его обвинили в краже. — С Ловчих за починку серебро брать — грех на слободу накликать. Нам без вас за этими стенами и дня не прожить, коли Навь навалится. Все сделаем в лучшем виде. Только прикажите.

В боксе пахло канифолью, паяльной кислотой и старым солидолом. Прохор обошел покалеченный УАЗ, благоговейно трогая пальцами глубокие борозды на капоте.

— Ну и силища у зверя была, — прошептал он, качая головой. — Жесть как бумагу рвал. Ну ничего, выправим. У меня в углу плита броневая от старого купеческого трактора лежит, из нее новое крыло вырежем.

Марья подошла к верстаку, разворачивая моток медных трубок.

— Сначала змеевик кинем, — твердо сказала она. — Пока капот снят и к двигателю подобраться просто.

Прохор недовольно зыркнул на нее из-под кустистых бровей.

— Слышь, девка, ты бы у печки шла посидела. Не бабье это дело — в механику лезть. Иди вон каши нам свари.

Святогор, осматривавший патрубки радиатора, поднял тяжелый взгляд.

— Она — мой подмастерье, Прохор. И если она говорит гнуть медь, ты берешь трубогиб и делаешь то, что она скажет. Усек?

Механик мгновенно притих, преданно закивав. — Усек, ваше благородие. Не гневайтесь. Коли подмастерье — пускай командует.

Марья благодарно глянула на Святогора, но тот уже вернулся к работе. Нежности на Тракте не приживались.

Следующие четыре часа бокс оглашался мерным стуком кувалды и шипением паяльной лампы. Марья работала молча и зло. Она сама согнула медную трубку, пробила зубилом два отверстия в полу кабины и соединила контур с малым кругом охлаждения дизеля. Прохор, поначалу следивший за ней с недоверием, к полудню лишь уважительно хмыкал, подавая ей то ключи, то куски плотного войлока для изоляции.

— Шустрая девка, — тихо шепнул он Святогору, пока Марья затягивала хомуты под днищем. — Из ваших, слободских?

— С Тракта, — отозвался Ловчий, затягивая болты на тяжелых железных жалюзи, которые они установили поверх радиатора вместо разбитой решетки. — Выжила. Это главное.

Правую фару заменить было нечем, поэтому Прохор притащил с обледенелого склада тяжелый ацетиленовый прожектор со списанной дрезины. Его намертво приварили к левому крылу, защитив толстой решеткой из арматуры. Теперь УАЗ выглядел еще более дико и грозно — асимметричный, обшитый грубыми листами брони, с одним огромным «глазом».

Около полудня в бокс зашел заставной стрелец в тяжелом кожаном доспехе с железными бляхами.

— Господин Ловчий, — боец вытянулся во фрунт, прижимая приклад ручницы к плечи. В его глазах читался суеверный трепет: живого Громова в этих глухих местах видели нечасто. — Воевода Ратибор просит вас пожаловать в управную избу. Дело спешное.

Святогор вытер руки ветошью. — Идем, Марья. Оружие возьми.

Они прошли через внутренний двор острога. Местные жители — бледные бабы в теплых платках, чумазые дети и раненые стрельцы с перевязанными руками — провожали их взглядами. Люди расступались, давая дорогу Ловчему. Некоторые тихо шептали молитвы, касаясь пальцами лба, словно мимо них проносили чудотворную икону.

Управная изба была срублена из толстых сосновых бревен.

Воевода Ратибор встретил их, сидя за дубовым столом под голограммой сурового лика Георгия Победоносца. Ратибор был старым, высохшим воином. Правая половина его тела была закована в тяжелый пневмодоспех, из которого со стороны лопатки с тихим сипением вырывались струйки пара. При виде Святогора старик поднялся, поршни его экзоскелета глухо зажужжали.

— Здравствуй, Громов, — Ратибор крепко пожал здоровую руку Святогора. — Наслышан о твоем деле на тридцатой версте. Храбрый удар. Садись к печи.

Он махнул рукой ординарцу, и на стол мгновенно выставили глиняный кувшин с горячим сбитнем и блюдо с крупно нарезанной вареной кониной. Марья нерешительно замерла у двери, но Святогор притянул для нее тяжелую табуретку.

— Ешь, — приказал он ей и повернулся к воеводе. — Ратибор, на тридцатой версте веху заглушили не звери Нави. Трубопровод перерублен плазмой.

Воевода помрачнел. Пар из его ранца пошел гуще.

— Знаю, — глухо отозвался старик, наливая сбитень в оловянные кружки. — Не первые ворота тухнут. На Тракте объявились Отреченные. Беглые каторжники, дезертиры и прочий сброд, который принял в себя мертвую Стынь. Навь дает им силу не мерзнуть в Диком Поле, а они за это режут вехи и пускают под откос купеческие караваны.

Святогор выложил на стол латунный цилиндр. Красный сургуч на печати слабо поблескивал в полумраке избы.

— Я взял это в обледеневшем броневике курьеров. Везу в Смоленск.

Ратибор посмотрел на печать, и его единственный здоровый глаз сузился.

— Серьезный груз, Громов. На Сухом перевале сейчас стоит банда Отреченных под предводительством некоего Хмура. Он бывший пушкарь из Смоленского гарнизона, продавший душу Нави. Если они узнают, что у тебя этот тубус — костьми лягут, но машину твою остановят. Оставайся в остроге. Через три дня пойдет тяжелый бронепоезд воеводы Смоленского. Пойдешь под его прикрытием.

Святогор поднялся, отодвинув кружку.

— Почтовая служба платит за скорость, Ратибор. Через три дня этот тубус промерзнет так, что сургуч рассыплется, и Навь сожрет послание. Мы выезжаем сегодня.

Воевода долго смотрел на Ловчего. Затем тяжело вздохнул.

— Упрямый ты, как и весь твой род. Ладно. Держи карту, — он протянул Святогору сложенный лист плотной вощеной бумаги. — Здесь отмечены обходные тропы у Сухого перевала. И храни вас Перун. Вы — последняя надежда этих земель, Ловчие. Коли вы испугаетесь — Тракт окончательно замерзнет.

К вечеру ветер улегся, но мороз стал еще злее. Ртутный градусник на стене конторы показывал