наемники, торговцы ворованным кабелем и портовые грузчики с гидравлическими усилителями на ногах.

Марья посмотрела в боковое зеркало заднего вида. На нее из треснувшего стекла смотрело чужое лицо.

Лицо восемнадцатилетней девушки, замазанное черной оружейной смазкой и копотью. Волосы, перетянутые тугим ремешком, выбились на лбу. На воротнике ее грубой куртки запеклась чужая, почерневшая от мороза кровь — сгустки, оставшиеся после того, как УАЗ на полном ходу пробил завал Отреченцев.

Марья опустила взгляд на свои руки. На правой ладони остался глубокий багровый след от железной рукоятки стартера, которым она заводила промерзший дизель.

Она вспомнила свою глухую деревню. Вспомнила липкий, унизительный страх, когда староста вел ее к дубовому столбу, чтобы отдать Лютоволку. Как весь мир казался ей огромным, злым капканом, где маленькому человеку предначертано лишь визжать и покорно умирать.

А потом пришел Святогор. Разнес тварь плазмой, бросил: «Вставай» и посадил в эту железную коробку.

Марья прикоснулась к деревянному набалдашнику рычага передач. Вспомнила рев дизеля. Вспомнила секунду, когда перед капотом возникли жуткие, перекошенные Стынью рожи разбойников. Вспомнила, как перешагнула через свой ужас, вогнала первую передачу и вдавила газ. Она сама направила две тонны горячего железа на врагов. Она слышала хруст их костей под крылом.

«Я больше не жертва», — подумала Марья.

Эта мысль отозвалась внутри не гордостью, а сухим, спокойным жаром. Тракт выжег всё лишнее. Если ты боишься — тебя съедят. Не твари, так Стынь. Не Стынь, так люди. Чтобы жить, надо крепко держать руль и не жалеть газ.

Девушка достала из кармана ветошь и принялась методично стирать копоть с приборной панели. Руки больше не дрожали.

Верхний Посад Смоленска кардинально отличался от нижних трущоб. Чем выше поднималась подъемная клеть, тем меньше разило соляркой и тем сильнее воздух наполнялся запахом дорогого фимиама, сухих духов и горячего сургуча.

Здесь жили бояре, высшее духовенство и приказные чины. Здания из полированного серого гранита были украшены тяжелой латунной ковкой. По улицам прогуливались дворяне в шелковых кафтанах, под которыми угадывались легкие корсеты из титановых пластин.

Литейная Канцелярия располагалась в трехэтажном тереме из мореного дуба, который венчали огромные релейные часы с боем.

Святогор поднялся на второй этаж, миновав дюжину писарей с механическими арифмометрами. Ему навстречу вышел сам Дьяк — Василий Стрешнев. Человек сухопарый, с ястребиным носом, в бархатной душегрейке. Левый глаз Дьяка закрывала подвижная лупа на трех суставчатых растяжках.

— Ловчий Громов? — Стрешнев смерил его въедливым взглядом, задержавшись на окровавленном плече. — Пропустили-таки вас… Говорят, на Сухом Перевале нынче беснуются?

— Перевал закрыт, — отрезал Святогор, не тратя времени на поклоны. — Хмур собрал там полтора десятка Отреченцев. Почтовый броневик уничтожен. Экипаж мертв.

Стрешнев вздрогнул. Лупа на его глазу с тихим щелчком изменила фокус.

— А пакет? — шёпотом, едва дыша, спросил Дьяк. — Тубус из Тулы?

Святогор полез за пазуху, достал латунный цилиндр и тяжело опустил его на дубовый стол. Металл тубуса покрывали глубокие царапины, а на месте княжеской печати остался сизый след от попытки выжечь сургуч навьим холодом.

Дьяк схватил цилиндр дрожащими пальцами, достал из стола сложный ключ и вставил в торец. Щелкнули пружины. Крышка отошла. Стрешнев извлек свернутый пергамент, прошитый медной нитью, и замер, быстро пробегая глазами по строчкам. Лицо его из бледного стало мертвенно-серым.

— Стынь и Навь… — пролепетал он. — Хмур пытался вскрыть? Он видел шифр?

— Хмур искал именно этот тубус, — жестко произнес Святогор. — Ему дали точные наводки. Время выхода из Тулы, маркер броневика, маршрут. Им заплатили, Дьяк. Золотом и соляркой.

Тяжелая дубовая дверь кабинета распахнулась. В помещение вошел высокий, грузный человек в тяжелом парчовом плаще с медными наплечниками. Боярин Мстиславский, глава Воеводской стражи Посада. В руках он сжимал резную трость со встроенным силовым разрядником.

— Что здесь происходит, Стрешнев? — низким, ровным басом произнес боярин, окинув Святогора тяжелым взглядом. — По какому праву в Канцелярию пускают наемников в грязи?

— Боярин… — Дьяк засуетился, инстинктивно прикрывая пергамент ладонью. — Это Громов. Он привез почту с Сухого Перевала. Хмур атаковал тракт. Переписка едва не попала в руки Нави.

Мстиславский медленно перевел взгляд на Святогора. В его глазах не было удивления. Только холодный, расчетливый интерес.

— Вот как, — боярин сделал шаг вперед, тяжело опираясь на трость. — Отреченные знали про график почты. Значит, в Совете завелась крыса, сливающая информацию черни.

Он подошел вплотную к Ловчему. От его плаща пахло дорогим табаком и влажной шерстью.

— Ты ведь умный парень, Громов. Дворянского рода, хоть и живешь на Тракте. Ты бился с Хмуром. Он наверняка сболтнул лишнего перед тем, как сдохнуть. Назови мне имя того, кто ему заплатил — и ты получишь пятьдесят серебра, бочку очищенной эссенции и патент на личную мануфактуру.

Дьяк Стрешнев подался вперед, затаив дыхание. В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как мерно щелкают реле больших часов.

Святогор медленно положил правую ладонь на эфес плазменного кладенца.

— Вы заигрались, боярин, — спокойным, ледяным голосом произнес Ловчий. — Ваш Смоленск гниет изнутри быстрее, чем сруб в болотной Стыни. Вы ищете предателей среди своих, пока на Тракте режут курьеров.

Мстиславский чуть прищурился. Пальцы на набалдашнике трости побелели.

— По закону Гильдии Ловчих, — Святогор сделал шаг вперед, не отрывая взгляда от глаз боярина, — моя задача — доставить груз. Тубус у вас. Печать была цела. С кем вы делите власть и кто из ваших продался Нави — это ваша грязь. Я не наемный палач для боярских заговоров.

Святогор протянул руку ладонью вверх:

— Плата за доставку. Тридцать серебром, как указано в контракте. И три чипа питательной эссенции для плазменного оружия.

Мстиславский тяжело дышал. Напасть на Ловчего из древнего Рода Громовых прямо в Канцелярии, при свидетелях, означало навлечь на себя гнев всей Гильдии. А Гильдия держала Тракт.

— Выдай ему плату, Василий, — мягко, почти ласково произнес боярин, но в этом тоне лязгнула сталь. — И пусть убирается. Но помни, Громов… Полис не прощает тех, кто отворачивается, когда задают вопросы.

Дьяк с нервной поспешностью достал из сейфа тяжелый замшевый кошель и три плоских латунных контейнера с питательными элементами.

Святогор сгреб плату, не пересчитывая, и убрал за пояс.

— Полис может прощать или не прощать, — бросил он через плечо, направляясь к двери. — Но Тракт ошибок не прощает никому. Ни Ловчим, ни боярам.

Через час Святогор вернулся в Нижний Посад. УАЗ стоял на таможенной парковке.