Я смотрел на руки мужчин. У Ильи были руки с тонкими пальцами, музыкальными, как иногда говорят. Контраст между грубым лицом и тонкими пальцами усиливал общее ощущение дисгармонии. У Романа руки были грубее, ногти пострижены очень неаккуратно, как будто садовыми ножницами. Вдруг с потолка что-то капнуло. На моем рукаве возникло пятно неопределенного цвета. Я смотрел, как оно разрастается. Перед глазами все поплыло. Захотелось подняться, но что-то удерживало, как будто на ногах были железные кандалы.

Илья почесал щетину. Николай почесал бороду. Они повздыхали. Минуты текли. Молчание становилось все более тягостным, и мужчины, похоже, упивались этим тягостным ощущением, пыхтели, смотрели на свои руки и на меня. Казалось, это все назло мне, они просто ждут, когда я сорвусь, скажу что-то резкое или, наоборот, что-то неловкое, странное, и тогда они надо мной посмеются. Рука, на которую капнуло с потолка, зачесалась. Зуд стал медленно и неравномерно распространяться по телу. Вдруг зачесались голени, потом зачесался лоб. Я ощущал на нем что-то инородное, липкое, хотя и хорошо понимал, что на нем ничего нет.

– У тебя все в порядке? – спросил, наклонившись ко мне очень близко, Роман.

Я кивнул и проверил подошвы. Показалось, к ним что-то прилипло.

– Ты чего ладан-то перестал жевать? Жуй ладан.

– Пойду воздухом подышу, – сказал я.

– Ты сиди, – вдруг сказал Илья с легкой угрозой.

Он как будто проснулся. Глаза, по крайней мере, уже не казались сонными, они были влажными, красноватыми, но при этом внимательными. Тут я заметил, что он двумя пальцами держит меня за рукав. Отец Роман смотрел на нас безучастно. Я аккуратно освободил свой рукав, медленно встал из-за стола и пошел в сени. За столом произошло движение, но никто не вставал. Меня окликнул Илья. Я не ответил и вышел.

Я постоял у крыльца, застегнул куртку, поправил шапку, оглядел груды мешков. Все мешки были черными, плотными, туго затянутыми. Руки зудели почти нестерпимо, и я стал их чесать. Расчесывая их на ходу, я быстром шагом шел к просеке. Прямо над ухом я слышал жужжание: похоже, за мной увязалась одна из двух мух, которые бились в стекло. Она покружилась, но через минуту отстала. Я услышал, как за спиной открывается дверь, но к тому времени уже скрылся за поворотом. Прошел метров двести по просеке, хлюпая грязью. Ботинки из черных стали коричневыми. В однотонном и тусклом свете деревья казались плоскими, точно картонными. Нужно было дойти до конца просеки, а потом начиналось поле – довольно живописное место, навевавшее элегические и сентиментальные думы. Но сейчас оказаться на широком поле, просматриваемом со всех сторон, совсем не хотелось. Я вдруг испугался, что Илья сядет в свой старый джип и устроит погоню. Почему-то представил отца Романа с ружьем и что он в меня целится.

Я свернул в лес и пошел через бурелом. Лес никто не чистил уже очень давно, и повсюду гнили толстые стволы старых деревьев. Я лез через них. Ветки хлестали меня по плечам, по лицу, и хлестали как-то слишком настойчиво, пришлось заслониться рукой и идти вслепую. Земля была топкой, почти как на болоте. Я смотрел, куда наступаю, но уже с первых шагов провалился почти по колено. Почувствовал, как что-то холодное, липкое поднимается по ноге, как большой слизняк. Это движение вверх, хваткое, быстрое, было как будто намеренным. Я задрал штанину и посмотрел – просто грязь.

В ботинках громко хлюпало, и в голове раздавалось эхо шагов, как будто кто-то идет за мной по пятам, ступая синхронно. Время от времени я останавливался, чтобы прислушаться. В лесу было тихо. Но как только я снова начинал двигаться, возникали и звуки шагов за спиной. Руки, лицо и спина сильно чесались. По шее что-то сочилось. И я шел и расчесывал кожу, поминутно проваливаясь. Чесались и ноздри. Запах хлорки и чего-то еще отвратительного так и стоял, как будто я все еще был у Ильи на кухне.

Вдруг мне показалось, что я иду не туда, и где дорога со станцией, не понимаю. Я знал эти места с раннего детства, но вот заблудился. Как будто все перевернулось с ног на голову. А еще каждый участок леса напоминал о странных картинах с глазами, которые сделал дядя Толя. Казалось, вот-вот нечто глазастое промелькнет в этих коричнево-черных изгибах. Что все это значит и почему «Тартар»? Наверное, лучше не знать. Я остановился у старого полумертвого дуба. На нем росла чага. К чаге я с детства питал неизменное уважение, бабушка с дедом говорили, что из этого гриба делают чай и он какой-то страшно полезный. Он так укрепляет иммунитет, что может спасти от самых тяжелых болезней. По крайней мере, они так говорили. Может быть, если бы дядя Толя употреблял его внутрь, а не использовал как материал для своих лавкрафтианских фантазий, его жизнь сложилась бы благополучнее.

Я немного постоял возле дуба, прислушиваясь. Вспомнил, как мы с дедом пошли за брусникой на дальний участок леса, где начинались болота, но по пути нас покусали пчелы и мы промокли, а потом долго сидели перед костром, лицо у деда было опухшее, губы как у фотомодели, и нам с бабушкой было очень смешно, я даже хлопал в ладоши от смеха, хотя, если подумать, смешного-то ничего не было. Вот и сейчас, несмотря на ситуацию, я слегка улыбнулся.

Прошел еще метров сто или двести и наконец заметил просвет. Это был дугой загибавшийся участок дороги, которая вела к станции. Когда я стал выбираться из леса, показалось, что он резко утратил ко мне интерес и наблюдал за моим уходом совсем безучастно. На остановке сидели две девочки-старшеклассницы, смеялись, листали картинки на телефоне, одна из них ела хурму. Щеки у девочки были оранжевыми. Я устроился рядом, сочащийся грязью и нервный, и продолжил чесаться. Они отодвинулись от меня. Хотелось сказать что-нибудь в свое оправдание, но я только вздохнул.

Я ощущал на себе слой муторной липкости, даже на глазах была пелена.

Я продолжил чесаться в автобусе, расчесал руку до крови, но липкое чувство не проходило. Вдруг я услышал, как Толин голос явственно произнес: «Ну что, по тапкам ударил, Человек Книги?» Интонация у него была глумливая. Я повернулся на звук: сзади усатый мужик говорил по телефону. На дядю Толю он был не очень похож, разве что усами. Я поднялся, пересел на два кресла вперед и опять стал чесаться.

Я надеялся, что стоит мне отойти подальше от дома, где жил дядя Толя, и это тревожное чувство, ощущение чего-то тяжелого, липкого на себе сразу отпустит, но этого не случилось. Нужно было как можно скорее помыться. Возникла мысль снять почасовой номер в гостинице у метро и там принять душ. Но я доехал до дома.

Визуально грязи на мне было немного, только ботинки изгвазданы, ну и брюки немного, но ощущалось, что я несу на себе слой грязи весом с себя самого. Что несу эту грязь на себе, как доспехи. Поднимаясь на лифте, я понял, что необходимо раздеться. Заходить в этих вещах в квартиру нельзя. Я поднялся к мусоропроводу, вытащил из карманов паспорт, ключи и телефон и, сложив их в углу, принялся стаскивать с себя вещи. После чего запихал их в ствол и захлопнул крышку. Затем я какое-то время стоял босиком на холодном полу в трусах и футболке. Поразмыслив немного, избавился и от них. Спустился на свой этаж и там встретил соседа, седого мужчину в пальто и со скрипкой. Раньше мы с ним никогда не здоровались, но тут он на меня посмотрел и сказал: «Добрый день». Взгляд у него был задумчивый.

Я сказал ему: «Добрый» – и вставил ключ в замок. Зайдя к себе, первым делом бросился в ванную. Я простоял под водой полчаса, до изнеможения натирая себя жесткой губкой. Вытерся полотенцем, но потом решил, что этого мало, и принял душ еще раз. Выбросил полотенце в мусорный бак. Затем достал хлоргексидин и обрызгал себя с головы до ног. Во многих местах я почувствовал жжение – там, где себя расчесал. Потом достал