Но не сработало; все-таки это был не ноутбук. Я понял, что дело серьезное. Сегодня суббота и вызывать некого. Я мог бы затопить печь, но она была неправильно собрана: дым не выходил из трубы, а просачивался сквозь трещины в кирпичах, оставался в доме, и ночью можно было легко угореть. Значит, ничего другого не оставалось, кроме как вернуться в Москву.

* * *

Дом дяди Толи был расположен по диагонали; точно такой же, как у нас, деревянный и двухэтажный. Остальные в деревне были из шлакоблока или кирпичные. Участок у дяди Толи, как и у нас, был запущенный – такая же дряхлая яблоня, кусты непонятно чего, растущие беспорядочно. Посередине участка торчала невнятная деревянная постройка с квадратными секциями. Одно время дядя Толя был увлечен идеей разводить кормовых голубей, но в итоге, конечно, никаких голубей не развел. Думаю, ему куда больше пошло б разводить павлинов. Хорошо представляю, как эти высокомерные птицы со сказочными хвостами и трудным характером бродят по русской грязи, недовольно квохча, а дядя Толя с крыльца ими любуется.

Под ногами чавкало, летали сухие листья, а в траве было полно желудей. Закрывая калитку, я вспомнил, как однажды пьяный дядя Толя уснул под нашим забором. «Дядя Толя, ты как? Помощь нужна?» – я с трудом его приподнял, привалив к стене, как огромный валун. Глаза у него были беспокойные, на губах вскипала слюна. «Ключи…» – пробормотал он. Я стал искать ключи дяди Толи в траве, но они оказались в его нагрудном кармане. Я вложил ключи ему в руку, а он вдруг схватил меня за большой палец, причем схватил как-то профессионально, так, что было не вырваться, и прошептал: «Я тебе сейчас палец сломаю, змееныш». Или «гаденыш». Вот такая странная вспышка агрессии. Я не очень боялся, а только думал, успею ли пнуть его в пах, прежде чем он мне выкрутит палец. А потом появилась бабушка, и он меня отпустил.

Зайдя на участок, я почувствовал специфический запах. Чего-то терпко химического, но и еще другого, совсем неприятного. Помню, как-то дед перед отъездом отключил электричество, оставив в морозильнике рыбу. Когда я приехал домой спустя месяц, запах стоял точно такой же.

Я остановился возле крыльца, не решаясь двинуться дальше. Только сейчас я заметил сваленные в кучу мусорные мешки. Мешков было много. А потом я услышал шаги у двери. Захотелось резко присесть и спрятаться под крыльцом – это был до странности сильный порыв, но я все-таки удержался. Дверь со скрипом открылась, и появился Илья. Он был в черных спортивках и черном джемпере, лицо серое, а глаза совсем узкие, веки опухшие. Он слегка удивился. Я сказал:

– Соболезную.

– Да, давай, проходи.

Я остановился в прихожей, осмотрел полку с обувью.

– Разуваться не надо, – откашлявшись, пробасил Илья.

В доме у дяди Толи все разительно изменилось. Я был у него раз или два, и казалось, что он живет в какой-то первобытной пещере – слишком тесно и слишком темно, и еще какие-то землисто-древесные запахи. Сейчас же всё было чистым и светлым. Всю мебель кто-то убрал, форточки открыты, по дому гуляет сквозняк, листая страницы газеты на подзеркальнике. Самого зеркала не было, и на его месте зияло прямоугольное пятно на обоях. Штор тоже не было. И ковра на стене. И диван был без покрывала, и стол без скатерти – все вещи оголены. Даже линолеум кто-то убрал, и под ногами блестели свежие голые доски. Пройдя на кухню, я увидел, что печка покрыта брезентом защитного цвета. Хлоркой на кухне воняло так, что чесались ноздри.

Из глубины дома слышался шум воды, но вот шум прекратился, и через какое-то время появился священник с нездорово бледным лицом, как на ранних картинах художника Нестерова. Лицо у него было почти юное, отроческое, но борода густая и на вид мягкая. Он пожал руку и сказал, что его зовут Роман.

– Пойдем кое-что покажу, – позвал Илья из сеней.

Я пошел следом за ним на второй этаж. Лестница была слишком крутой, и я почти полз, держался обеими руками за края ступенек. Илья бормотал что-то под нос.

В детстве Илья был отличником, почти вундеркиндом. Призером многих олимпиад. Но классе в шестом-седьмом с ним что-то произошло. Он как-то замедлился. Учился уже не так хорошо, а потом вдруг пропал на несколько месяцев. А когда вернулся, то объявил, что ему поставлен диагноз «хроническая усталость». Мы с Ильей постепенно перестали общаться. Главным образом из-за того, что он почти все время молчал.

Громко пыхтя, Илья прошел в центр комнаты и обвел широким жестом пространство: «На вот, смотри». Я огляделся и вздрогнул. На стенах было развешано то, что условно можно было определить как картины. То есть объекты, помещенные в рамы. Но что это за объекты, так сразу и не поймешь. Какая-то черно-коричневая бугристая материя с беспорядочно прилепленными к этой материи глазами. Уродливые куски непонятно чего. То ли волны, то ли щупальца, то ли сильно деформированные тела. Что на них изображено: люди, чудовища, стихия? Тревожащие лавкрафтианские образы, выползающие с холста. Во рту у меня пересохло, я повернулся к Илье и спросил:

– Что это такое?

Илья охотно ответил:

– Папина живопись. Он называл это объемными картинами. Делал их из древесных грибов и коры.

– А глаза?

– А?

– Глаза из чего?

Илья как следует пригляделся к одной из картин, почти уткнувшись носом в коричневую материю. На секунду мне показалось, что она шевельнулась. Он потрогал пластмассовый глаз рукой.

– Наверное, от кукол, – Илья пожал плечами. Выражение его лица не изменилось. – Честно говоря, я не знаю, что это символизирует.

Я медленно переводил взгляд с одной картины на другую.

– И как это все называется?

– Что?

– Ну есть название у этой… коллекции?

– Папа называл ее «Тартар».

Илья на меня посмотрел. Казалось, он спал. Я вспомнил про полярную крачку, которая умеет спать на лету. Во сне она преодолевает огромные расстояния. Вот так и Илья, казалось, двигался, жил, говорил во сне.

Я чувствовал странную силу, исходившую от этих картин. Они были уродливы, несуразны, но что-то во мне откликалось на них, заставляло смотреть, и смотреть не отрываясь. Вот чем дядя Толя занимался тут долгими зимними вечерами. Я представил, как он сидит тут, среди этой темной глазастой материи, глушит водку «Народная», весь в грибах, во мху и земле. А потом подходит к окну и смотрит в сторону нашего дома. Свет уютно горит, он прижимается лбом к стеклу и тяжело дышит. Если б я знал, чем дядя Толя тут по вечерам занимается, я бы не приезжал из Москвы.

Но следовало признать, что его фигура в моем представлении слегка усложнилась, романтизировалась. Все-таки он был художником, и довольно своеобразным. В одном доме писатель, в другом художник – не банальная деревня под Петушками, а прямо-таки арт-резиденция. Я вспомнил, как однажды увидел дядю Толю выходящим из леса с полным мешком, каким-то очень старым, холщовым. Дядя Толя напоминал с ним крестьянина с лубочных картин.

– Нравится что-нибудь? Выбирай любую, какую захочешь.

Я на секунду представил, как повешу одну из этих картин у себя в спальне. Мороз по коже прошел.

– Я даже думаю, может, привлечь какого-нибудь оценщика, – сказал, облокотившись о стену, Илья. – А то мало ли, вдруг это что-нибудь ценное. Кажется, с Ван Гогом была такая история. И с кем-то еще. Есть у тебя какой-нибудь толковый знакомый?

Толковых знакомых у меня не было: ни в том смысле, который подразумевал Илья, ни, наверное, вообще. Мы стали спускаться обратно. Уходя, я почувствовал, как шею буравят два глаза с картины.

Отец Роман сидел за столом и смотрел что-то на телефоне. У него был «Самсунг», который не умещался в руке. Увидев меня, он спросил у Ильи:

– Ты ему показал?

– Что? Картины?

– Нет.

– А. Пока нет.

Илья подошел к холодильнику и открыл дверцу. Маленький холодильник ЗИЛ. Я заглянул Илье через плечо и увидел, что холодильник почти пуст. Илья достал из лотка в дверце пластиковую бутылку 0,5 из-под «Спрайта». Сразу было понятно, что в ней не спрайт.