Спрячь. Пусть живёт. Пусть когда-нибудь её кровь войдёт в род тех, кто меня предал.

— Кого, господин? — служанка плакала.

— Романовых, — прошептал барон. — Тех, кто не заступился за меня. Тех, кто позволил мне умереть.

Он закашлялся кровью.

— Екатерина, дочь моя. Она вырастет, выйдет замуж. Её дети выйдут замуж за русских дворян. Через три поколения — их кровь смешается с кровью Романовых. И тогда проклятие проснётся. Тогда-то они и заплатят.

— Не надо, — прошептала служанка.

— Надо, — барон поднял руку, между пальцев загорелся багровый свет. — Я проклинаю род Романовых. И моя кровь отомстит за меня, в нужное время и в нужный час.

Служанка закричала, крепче прижимая младенца. Ребёнок не плакал, только смотрела на отца чёрными глазами. Проклятие — жуткая черная дымка, похожая на каракатицу, — окутало ребенка и растворилось в нем.

— Императрица, — вдруг понял я. — Анна Евгеньевна. Она — потомок. Правнучка или праправнучка твоей дочери.

Барон зыркнул на меня, ухмыльнулся.

— Ты все верно понял. Через кровь, — прошептал он. — Проклятие в её крови. Оно ждало триста лет. И теперь, когда мои сестрички привели тебя сюда и взяли твою силу, чтобы пробудить меня, проснётся и проклятие. Император будет мертв!

— Но он не причем! — крикнул я. — Не он отдавал приказ убить тебя.

— Не он, но тот, в чьих жилах текла и его кровь. Брат за брата в ответе, и потомок за предка, — ответил барон. И чеканя слова, повторил: — Император будет мертв!

* * *

Свет неприятно слепил и Анна Евгеньевна задернула тяжелые шторы. Кабинет тут же утонул в полумраке. Анна Евгеньевна подошла к столику, налила себе чаю. Нездоровилось. Температуры нет, и кости не ломит, но в голове какой-то туман. Принять лекарство? Нет, чай поможет, приободрит.

Анна Евгеньевна села в кресло, положила руки на подлокотники. Шестьдесят лет — солидный возраст, здоровье невольно начнет давать сбой. Анна Евгеньевна улыбнулась. Шестьдесят лет… интриг, лжи, притворства. Шестьдесят лет ожидания того момента, когда она наконец сможет править сама, не оглядываясь на больного, слабого мужа, который занимал трон по праву рождения, а не по праву силы.

Император умирал. Медленно, мучительно, как и было задумано. Зарен, этот хитрый старый маг, своё дело знал: яд, растворённый в вине, действовал не сразу, разъедал внутренности по чуть-чуть, день за днём. Врачи разводили руками — неизвестная хворь, ваше величество. Смерть от старости, ослабленный организм.

Никто не догадывался. Никто.

Анна Евгеньевна усмехнулась, взяла с чашку, сделала глоток. Вкус был терпким, почти металлическим. Как кровь. Как власть, которую она уже почти держала в руках. Императрица скривилась. Это что еще такое? Испорченный чай подсунули ей?

Она отставила чашку.

— Ещё немного, — прошептала вслух. — Ещё немного, и корона будет моей. Не твоей, Кай. Ты ещё слишком молод, слишком мягок, не удержишь империю. А я — смогу.

В кабинете было тихо. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды. Где-то за окном закаркали вороны — предвестники перемен.

Она поставила чашку.

И вдруг замерла. Туман в голове словно стал гуще, в ушах зазвенело.

«Отравили!» — тут же вспыхнуло в голове. Чай! Подсыпали отраву в чай!

Анна Евгеньевна даже подскочила с кресла, намереваясь звать врача. Но остановилась. Нет, не отравили. Что-то… что-то другое.

Что-то изменилось.

Воздух стал плотным, как перед грозой. Свечи дёрнулись — не от сквозняка, нет, все окна и двери были заперты. Пламя вытянулось, пожелтело, а потом… потом стало багровым. Красным, как кровь.

— Что за… — начала императрица, но не договорила.

Удар. Толчок.

Словно что-то рвалось из глубины, из самой крови, костей и. памяти. Какие-то странные картины прошло, яркие, обрывчатые, проскальзывали перед глазами. Анна Евгеньевна невольно попятилась назад, упала в кресло, вцепилась в подлокотники.

— Что… происходит?

В груди разрасталось что-то чужое и древнее. Оно щипало вены изнутри, просыпалось после столетий сна.

Проклятие. То, что было заложено в кровь её прабабки и что спало до сегодняшнего дня.

— Не… не сейчас, — прошептала императрица. — Я…

Глаза защипало.

Она подняла руку, чтобы потереть веко — и замерла. На пальцах виднелись отблески красного.

Анна Евгеньевна посмотрела на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа.

Глаза горели красным. И это был не свет от свече.

— Глаза… — только и смогла выдохнуть императрица. — Господи…

Они горели огнём, как угли в камине.

— Ах, — выдохнула императрица.

И вдруг улыбнулась. Туман, что застилал все это время разум, развеялся. А вместе с ним ушел и страх. Осталась только ясность, кристальная, как лёд.

Анна Евгеньевна подошла к зеркалу. Там, в отражении, была немолодая женщина. Морщины у глаз, седина в волосах, обвисший подбородок. Но глаза… глаза были молодыми. Горящими. Безумными. Прекрасными.

Она провела пальцами по стеклу. Под подушечками заискрилось — слабое магическое свечение, которого она никогда раньше не ощущала.

— Я сделаю то, что ты не успел, — не своим голосом произнесла она. — Я уничтожу их всех.

В дверь постучали.

— Ваше Величество, — голос камергера звучал обеспокоенно, — с вами всё в порядке? Я слышал странные звуки…

Императрица повернулась.

Глаза всё ещё горели красным, но она моргнула — и багровый свет погас, спрятался где-то глубоко, под веками, в самой сердцевине зрачка. Ждать. Он будет ждать. Как ждал триста лет.

— Всё в порядке, — ответила она. Голос был ровным, спокойным. — Просто сквозняк. Ступайте. Хотя постойте. Принесите мне вина, самого лучшего что у нас есть. Я хочу выпить.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Анна Евгеньевна села обратно в кресло, прикрыла глаза. Внутри — где-то в груди, в крови, в самой сути — пульсировала сила. Багровая, древняя, голодная.

* * *

— А стена? Почему они замуровали тебя в стене? — этот вопрос возник сам по себе.

— Осознали, — злобно произнёс он. Голос скрежетал, как несмазанная петля. — Испугались. И решили замести следы. Даже мёртвый, я был угрозой. Потому что моя магия не умирает вместе с телом. Потому что мои кристаллы продолжали работать. Потому что Пётр… Пётр мог узнать правду.

— Какую правду?

Барон шагнул в сторону. Обошёл меня, заскрежетал сапогами по каменному полу. Остановился у стены, той самой, где лежал его скелет. Провёл ладонью по камню — там, где ещё виднелись следы кладки, заложенной наспех, кое-как.

— Он заболел, — сказал барон.