– Полагаю, она провела какое-то время в Голландии, Англии и Испании, – говорит Телесилла. – Ее мать ведь, кажется, уехала в Англию? И она в тесной дружбе с Сент-Эвремоном, не так ли? В то время он был в изгнании. Кажется, в Мадриде она видела бои быков, и однажды упомянула, что испанцы держат маленьких поросят-сосунков дома, как мы держим собачек, и повязывают им ленточки на шею, а во всех блюдах столько чеснока, шафрана и перца, что она с трудом могла себя заставить это проглотить. Я содрогаюсь при мысли об этом. Эта женщина не боится большого мира.

– Ее дети… я все думаю, сколько же им лет? Невольно разные мысли закрадываются в голову…

– Поговаривают, у нее было несколько серьезных трагических романов, – соглашается Телесилла.

– И как же, любопытно знать, она вернулась в Париж, если был выписан ордер на ее арест?

Брови Телесиллы взлетают вверх. Ее лицо похоже на горшок, который постепенно переполняется, и вот наконец приподнимается крышка.

– Знаете, эта гранд-дама Филис, упокой Господь ее душу, которая когда-то бывала в салоне, однажды сказала мне, что все обвинения с Мари были сняты «за услуги короне»», – произносит она громким шепотом. – Она считала, что мадам д’Онуа, по всей вероятности, была шпионкой!

– Шпионкой?

– И ее мать, по слухам, тоже. Должна признать, это волнующая мысль.

Однако Перро вовсе не рад такому повороту дела. Он сам не знает почему. Ведь Мари шпионила, должно быть, в пользу Франции. Стране нужны такие храбрые мужчины и женщины. Это объясняет, почему ей теперь разрешили вернуться в Париж, не опасаясь ареста, – важные сведения в обмен на свободу. Однако он понимает, что уже выдал ей некоторые личные тайны, обнажил свои слабые места. Неужто она расставила ему ловушку? Он ведь был когда-то влиятельным человеком. Хранит множество секретов. Свободно побеседовать с мадам д’Онуа – в тот момент, когда они, как ему казалось, понимали друг друга без слов, – было так приятно, однако впредь следует быть осторожнее и сдержаннее.

Внезапный толчок. Карета вновь трогается с места.

– О, слава богу, – вздыхает Телесилла. – Признаться, час для меня уже слишком поздний, и эта поездка – почти предел моих сил. А вообразите себе путешествие в Мадрид! Нет, я не из тех женщин, кто не боится большого мира, кузен. После таких волнений нет ничего прекраснее, чем оказаться дома, в теплой постели, и писать свои письма. Свежее белье с запахом лаванды и горячий кирпич, обмотанный фланелью, – вот истинная жизнь!

Сказка о груше

Дикие груши, из-за их крошечного размера и убийственно дурного вкуса, прозвали во Франции «грушами страдания» (poires d’angoisse). Однако в Версале, в саду, выращивают груши для наслаждения. Здесь растут пятьсот грушевых деревьев, лучшие из которых обычно плодоносят в январе, – это королевский фаворит, сорт под названием Bon Chrétien d’Hiver – «зимний добрый христианин». Плоды очень крупные – с вросшим кончиком цветка, с глубоко утопленным глазком, – кожица у них бледно-желтая, с алым румянцем на том боку, которого касались солнечные лучи. Этот сорт известен своей хрупкой, с легким ароматом, почти полупрозрачной мякотью, истекающей сладким соком, – он наполняет рот, как только вы вонзаете в плод зубы. Здешний садовник, Жан-Батист де Ла Кинтини, говорит, что, когда груша созрела, ее шейка становится податливой на ощупь и слегка пахнет влажной розой.

Но в эту зиму груш не дождались: они замерзли, превратившись в твердое золото. На ветвях грушевых деревьев сидят стаи воронов и клюют плоды. Они сделались сказочными фруктами, этакой висящей на ветках несбыточностью. Что бы вы отдали за то, чтобы отведать такую грушу?

Сказка о лягушке

Но рано или поздно всегда приходит весна. Разве это не волшебство? Таинственное волшебство мира.

Март приносит громадную передышку – оттепель, это величайшее освобождение и смягчение – все цепкие когти и челюсти зимы делаются мягкими и тупыми, мелкие кусочки льда, мокрые и скользкие, уносятся в головокружительном водовороте талой водой, все сливается в маленькие ручейки и речушки, едва вылупившиеся перламутровые мальки чутьем находят путь к морю – словом, идет мелкая, кропотливая работа.

А с возвращением солнца возвращается и секс. Тюльпаны, впервые найденные как дикие цветы в Центральной Азии и названные так от персидского слова «tulipan» – «тюрбан», пробиваются на теплой земле Версаля и кивают головками. Их разноцветные махровые лепестки словно охвачены карминовыми языками пламени. Начинают свой хор первые охотники за червяками: жаворонки и певчие дрозды, устраивающие брачные игры на рассвете. Сережки свисают с веток, будто крошечные мягкие эльфийские чулочки. На вербах появляются парики – по размеру как раз для феи. Боярышник с терновником припудриваются, стараясь привлечь внимание пчел.

Когда лягушка замерзает, ее сердце может перестать биться, но стоит ей оттаять, как оно снова оживет. Вот у этой парочки бронзовых лягушек в пруду, кажется, роман: самец с остекленевшими под действием инстинкта глазами хватает самку за передние лапы и орошает спермой её икринки, сыплющиеся в воду желеобразной глыбой хрустальных шариков.

Еще один выскакивает на пыльную дорожку, где его и подбирает принцесса де Конти. Он весь покрыт слизью.

– Фу, – морщится принцесса. – Какой же ты грязнуля, маленький принц. Не видать тебе поцелуев. – И она выбрасывает лягушку в пруд. – Там лей свою сперму.

Принцесса де Конти сегодня в ударе. С утра она ездила на охоту – в мужском жакете и черных шелковых бриджах – и обнаружила, что, когда ее бедра трутся о лошадиные бока, это почти опасно: можно в обморок упасть от наслаждения, настолько у нее там все чувствительное. Разумеется, к ее услугам сколько угодно членов, но это не то, чего она жаждет. Ее гнусный муж был отвратителен в постели с первой брачной ночи, и потомства у них нет.

В последнее время от мужчин у нее сводит живот. Они ей просто не по вкусу. Принцесса винит в этом своих родителей. Нельзя сказать, что они потратили много времени на то, чтобы понять ее. Детство принцессы прошло на расстоянии вытянутой руки от Версаля. Мадам де Ментенон, в то время гувернантка, воспитывала принцессу вместе с другими ее внебрачными братьями и сестрами в том самом тайном доме на улице Вожирар. Хотя официально принцесса уже узаконена, стыд так и не ушел: ей кажется, что ее присутствие при дворе только терпят. По крайней мере, Атенаис лишь изредка отзывает ее в сторону, чтобы сказать, чтобы она уделяла больше внимания своему здоровью и бросила курить. Однако и ей некуда деться от гротескной затянувшейся драмы отношений Людовика и