Парень оглядел присутствующих. Никто не обратил на него особого внимания, а Мароу так вовсе даже не вынул палец из носа.

— На корабле нет угрозы аномалий, или я чего-то не знаю? — Ашера отбросила одеяло в сторону, перестав быть привидением. — Или Эсхекиаль объявил чрезвычайный обход? Зачем тебе "красные"?

— Кое-кто желает послушать о моих подвигах.

Лысый Энтони прыснул от смеха:

— Побереги чужие уши.

— Это почему?

— Рассказывать ты профи, да вот каждый раз другое. Не помню, чтобы ты хоть раз повторялся. Тебе верить, так ты чудищ убил больше, чем Проявитель за всю свою жизнь. Сколько тебе? Пятнадцать? Восемнадцать? Когда столько успел?

— Иногда я сражал пятерых одним ударом.

— Ха! Ну заливает, — прыснул Энтони. — Думаешь, если монстры невидимы, то можно любую лапшу на уши повесить? Я верю только тому, что видел собственными глазами. Оставь свои байки про кровь и кишки кому-нибудь другому.

— Ничего ты не смыслишь в прекрасном, — укорил его Нэввид совершенно искренне. — Когда-нибудь о наших подвигах будут слагать песни, а с таким подходом твоего имени там не будет.

— Ну и плевать. Твое будущее — плюнул и размазал. Нет его, понимаешь? Есть только сейчас. А прекрасное — это то, что можно потрогать. Женщины, например. Вот это прекрасная штука. У них точёная фигура, шелковая кожа и мягкие волосы. Толстые тоже ничего, есть за что подержаться, но мне больше нравятся стройные и грудастые. Я как раз знаю одну такую. У нее острые зубки и ореховые глаза, как у кошки. Тебя же поэтому назвали Ашера? Как глазки разлепила, сразу замяукала. Другие имена тебе бы не подошли.

— По синякам соскучился? — фыркнула Ашера.

— Ну-ну, не шипи. Побереги хвостик.

— Думаешь я все вру? — оскорбился Нэввид.

— Может врешь, а может и нет, — лысый пожал плечами. — Кто знает, что из сказанного тобой правда?

— Что-нибудь да правда, — рассмеялся Нэввид. — Вот и гадай теперь, что.

— Больно надо.

— Пошли, — Ашера выскочила в дверь, схватив Нэввида за локоть. — Расскажешь, что там за слушатель объявился.

— Я могу попросить Эсхекиаля отселить его от тебя, — они вышли в коридор, тускло освещенный тонкими протяжными лампами.

— Не надо. Он безобидный. Помолет языком, получит пару ударов в бок и успокоится. Больше говорит, чем делает. На его место может прийти кто-нибудь, с кем у меня точно не заладится. А Джером и Мароу балуются с куклой и меня не достают.

— Жаль… вернее, я не от чистого сердца хотел тебе помочь, — признался Нэввид. — Мне услуга нужна.

Они прошли по длинному коридору, вскоре свернув налево — в белесый тоннель с двумя черными диванами у стены.

— С каких пор рыцари совершают подвиги за услугу? — рассмеялась Ашера. — Я думала, им хватает только славы.

— Так я с благородной целью. Считай, два подвига за раз. Кто ещё так умеет?

— Ай-яй. Вот скажи мне, зачем тебе так много трепаться? Люди смеются над тобой. Не нужно рассказывать о себе на каждом углу, или повторись хотя бы раз.

Нэввид и сам понимал это, но порой остановиться очень трудно. Ему нравилось сочинять красивые байки, похожие на правду. Все равно что тревожить больной зуб — не очень полезно, весьма болезненно, но в какой-то степени приятно. Тем более, он вполне имел на это право. Сколько раз он спасал другим жизнь? Не счесть. С тех пор, как в нем пробудилась сила, он таскался хвостом за Проявителем, подчищая шлейф чудовищ-недобитков. Со временем Нэввид стал отдельной боевой единицей, тогда-то он и обрел право на собственные истории.

Тот момент никогда не забыть — юноша потерялся среди серых корабельных стен, где из всего освещения были только горящие глаза монстров. А еще он помнил страх, и холод влажных дыханий, с хрипом вырывающихся из больших кожистых легких. Он размахивал мечом, пока тот не окрасился в багровый, а сердце не принялось стучать, как бешеное. Никто не должен узнать, как сильно он испугался. Каждый раз, когда Нэввид рассказывал новую байку, ему казалось, что он уводит от себя подозрение. Храмовники не боятся. Они идут туда, куда им укажут и никогда не прячут меч в ножны. Разве плохо, что он слегка приукрасит? Монстра-то он убил.

— Люди охотнее поверят в ложь, чем в правду, — сказал Нэввид. — Но лучшая ложь — это полуправда. Где-то я об этом читал. Знаешь, Аши, я хочу, чтобы меня запомнили. Разве это плохо?

— Не знаю. Ты хочешь, чтобы тебя запомнили балаболом?

— Такого не будет.

— Тогда тебе нужно очень долго молчать. И начинать желательно прямо сейчас.

— Глупости. Люди запоминают только то, что слышат каждый день. У них память так работает. Историю пишут победители.

— Не уверена.

— Тут, главное, не останавливаться. Если ты победил, обязательно нужно об этом рассказать, оставить след в истории, так сказать. Сегодня говорят, какой я хвастливый, а завтра будут рассказывать, каким я был храбрым.

— Храбрым и хвастливым, — поправила его Ашера.

— Почему бы и нет? Все лучше, чем забвение. Тем более, что не все, что я рассказываю неправда. Кое-что действительно было. Вот скажи, кто запомнит того, кто все время молчал?

— Запоминают поступки.

Нэввид возвел взгляд к потолку.

— Поступки забудут на следующий же день. Я уже много раз через это проходил — всегда одно и то же. Они помнят свой страх, помнят кровь и крики, а потом внезапную тишину. А того, кто подарил им эту тишину не помнят. Почти все сразу убегают и не оглядываются назад, если только их не парализовало от страха. А ты стоишь над убитым монстром, как дурак и сам себе говоришь спасибо. Может потом, когда они встретят тебя в коридоре, поблагодарят, но случается это редко. Потому что думают, что убивать монстров — моя работа, и за нее я получаю привилегии. А я ничего не получаю, разве что кормят получше. Так ведь и опасности больше.

— Они не говорят спасибо, потому что думают, ты попросишь у них что-нибудь взамен.

— А мне ничего не нужно, только чтобы помнили.

— Так говоришь, будто умирать собрался.

— Нет конечно, ну а вдруг?

— У храмовников вечная паранойя.

— Потому что мы всегда в самом пекле. Меня плесень чуть не съела, а в прошлом году инсектор оставил на шее шрам, — Нэввид разворошил рыжие волосы у себя на голове большой пятерней, будто хотел добраться до рубца. — Помнишь Миранду? Девчонка осталась без ноги, а могла бы без двух. Когда она вышла из лазарета, мне даже показалось, что она хотела меня поцеловать. Просто показалось, на самом деле я не знаю, действительно ли