— Может, она хотела упрекнуть тебя в том, что осталась без ноги? — поддела его Ашера.

— Хотела бы — упрекнула. С претензиями у людей никогда не было проблем, — возразил Нэввид. — В общем, я о том, что многие верят на слово. Особенно если есть люди, которых ты действительно спасал.

— Не обижайся, Нэввид, но твой план звучит как полная ерунда.

— Время расставит все по своим местам, вот увидишь. Меня запомнят как героя, а мои подвиги…

— Это всего лишь способ успокоить свой страх.

— Какой страх? — насторожился Нэввид. — Я ничего не боюсь.

— Страх забвения.

— А, ты про это. Не рассказывай никому. Только двое знают мои секреты… ты и еще Медея.

Кроме двух подруг его тревоги замечал еще Эсхекиаль, просто молчал об этом. Нэввид допускал, что все его потаенные страхи на учете у хмурого крестоносца, ведь тот служитель чистого Пламени. Он мог сделать ему тайную выволочку, а мог и явную — при всех. Никогда не угадаешь, что Эсхекиаль посчитает нужным. Человек, помеченный клеймом Проявителя — не совсем человек. Но если он до сих пор не проявил его грехи, то уже и не проявит.

При упоминании Медеи Ашера фыркнула.

— У тебя сила, Нэввид, чего тебе бояться? Там, где красный умрет, храмовник выживет. Вспомни Эрнеста… — Ашера поджала губы с досады. А ведь на его месте могла быть она, если бы Эсхекиаль не решил иначе. Он послал ее вверх, в безопасное место, а внизу оставил его. Одно слово храмовника решило, кому жить, а кому умирать.

— Может, ты и права… — задумчиво ответил Нэввид, но без особого энтузиазма. — Сила спасает, по большому счету.

— Именно. Эрнест погиб, потому что у него не было силы. А ты — другое дело.

— Подружись с Медеей.

— Она меня бесит.

— Да почему? Хорошая же девчонка. Не глупая.

— Не глупая? — Ашера вскинула брови. — Ум не измеряется тем, как хорошо ты умеешь накладывать швы. Придет время, и она выкинет какую-нибудь ерунду, которую просто так не зашьешь. Я каждый раз гадаю, что творится у нее в голове, и каждый раз не угадываю. Ты просишь, потому что она твоя подруга.

— А зачем ты гадаешь, что у нее в голове?

— Слушай, хватит. Удивляюсь, как ты вообще можешь дружить с нами одновременно.

— Все проще, чем ты думаешь, — на лице Нэввида растянулась широкая улыбка. — Ты слишком приземленная, а Медея витает в облаках. Это как два полюса, нейтрализующие друг друга. Только с одной из вас дружить я бы не смог. Тут баланс нужен.

— Ну спасибо, — Ашера резко остановилась, развернулась, и Нэввид, шедший позади, чуть в нее не влетел. — Так и будем чесать языком? Зачем позвал? Мы идём в дальнее крыло. Кто там?

— Эуридид. Он утащил с собой Элию.

Эуридид — бессменный обитатель верхних ярусов, парень, поцелованный судьбой сразу в несколько абсолютно неприличных мест. Он зашел на корабль королем жизни, и намеревался сойти с него в точно таком же статусе, несмотря на стеснение и острую нехватку ресурсов. Отец его был видным корейским магнатом в сфере нанотехнологий, мать — миловидная французская модель, нашедшая любовь всей своей жизни. Ее любовь была огромной, чистой и нежной, настолько, насколько только может быть любовь к деньгам. Отец парня посчитал, что уладить дела важнее, чем воссоединить семью, поэтому остался на Земле чуть дольше, чем планировал. Жив ли он до сих пор, Эуридид не знал.

В наследство он получил не только внушительное состояние, но и миловидную внешность, за которую его проклинали все, кому он вскружил голову. На корабле он не изменял собственным принципам, используя свою харизму прямо по назначению — таскал девок по постелям, выбивал привелегии у капитана корабля и задирал нос перед храмовниками. Эуридид хвастался, что его состояние — второе по величине на этом корабле. Богаче только миллиардер, вошедший в десяток крупнейших IT-магнатов планеты. Может, он даже не врал. Нэввид настороженно относился к людям, в основные принципы которых входит драть девок на корабле.

Принципы — единственное, кому он не изменял. Эуридид всегда пытался взять как можно больше.

"Присвоение женщин — главный способ показать свое превосходство. Когда отступают технологии и возвращается каменный век, мы приходим к настоящим ценностям", — однажды сказал Эуридид и с тех пор Нэввид его возненавидел. По его уму выходит, что у самого Нэввида нет никакого превосходства, и он жалкий неудачник. А как же дар? Кажется, для смазливого ублюдка способности не имели никакого значения, статус определялся только по количеству курочек, которых он потоптал. Самое ужасное, что такой же арифметикой пользовались и остальные мужчины на корабле. Только женщинам подобный счет совсем не нравился, да кто их спрашивать-то будет?

— И что ты в нем нашла?

— Не поминай прошлое, если не хочешь почувствовать кистень на своей заднице.

Когда-то робкую влюбленность взрослеющий девочки прервало грубое "на себя посмотри, у тебя бедра как у бегуна и грудь плоская", а на следующий день о ее признании знал весь корабль.

Былые времена Ашера вспоминала с неприятием. Эуридид не замечал невзрачную девочку, целыми днями тренирующуюся в спортивном зале. Потому как помнил исключительно тех, кто был ему полезен: капитана, инженеров, Проявителя и женщин, с которыми спал. Последние уносили с собой подарки, которыми он их одаривал, используя привилегированное положение VIP-пассажирского статуса. Свое превосходство Эуридид покупал за виноград, апельсины и нечищеную картошку. Иногда — абсент, и реже личную протекцию. Бывало, коленки резво расходились даже после обычного самогона из отдела гидропоники, не стоящего даже этикетки элитного вина с южных склонов французских винограден. Видно миллионы километров от Земли здорово набивали цену дешевой бормотухе.

Не хотелось показывать слезы, особенно ему. Спортивная конкуренция закалила Ашеру еще с самой юности, но жесткая борьба была привычней, чем невесомые бабочки в животе. Иногда щекотало так, что невозможно было уснуть.

«Не прикидывайся нежной фиалкой, — сказал Эуридид, когда она пришла к нему в каюту за объяснениями. В этот момент он раздавил всех бабочек, до одной. — Мы оба знаем, что ты звереныш, зверенышем и останешься, сколько бы не признавалась в любви. Что мне с тобой делать?"

"Я не знаю", — честно ответила она.

"Вот и я не знаю. Уходи".

Сколько ему было? Двадцать пять? Тридцать? Эуридид зашел на корабль красивым принцем и за десять лет почти никак не изменился. Всегда оставался молодым, свежим и сдержанно-жестоким.

В тот момент Эуридид спрятал куда-то свое воспитание, о котором так любил говорить, и вынул его только через четыре года, когда