что безопасно и полезно для университета, — ответил он, и совсем чуточку улыбнулся. — Остальное останется между нами.

Между нами. Два слова легли в комнате так мягко, что у меня внутри снова стало тепло и тревожно. Я обошла стол, села на край кровати, потому что стоять дальше было трудно. Сарафан натянулся на бедрах, я машинально расправила ткань на коленях и мысленно попросила себя не начинать нервно грызть булочку, потому что разговор явно шел к чему-то важному, а важные разговоры с крошками на подбородке теряют часть достоинства. Хотя, учитывая нашу историю, достоинство давно лежало где-то рядом с лопатой.

— А кроме диплома? — спросила я тихо. — Ты ведь не только ради этого пришел.

Михаил опустил глаза на папку. Потом, будто приняв какое-то решение, сел на стул напротив. Стул под ним чуть скрипнул, бедный, не рассчитанный на двухметровых оборотней с тяжелыми признаниями. Он положил ладони на колени. Большие, сильные, знакомые уже до странности. Я вспомнила, как эти руки держали удочку, вытаскивали меня из воды, застегивали рубашку, поправляли пчеловодную сетку у моей шеи, а потом превращались в лапы с когтями. Мозг вздохнул и снова отказался быть нейтральным.

— Кроме диплома, — сказал он, глядя прямо на меня, — я буду рад, если ты вернешься. На практику, на лето, на работу. Или просто так. Без программы, без дневника, без необходимости придумывать для университета приличные формулировки. Я могу договориться с кафедрой, могу дать тебе место, могу платить за работу с документацией, туристами, учетом, чем угодно. У хозяйства много направлений, тебе хватит дела, если захочешь. Но я пришел не за этим.

Я молчала. Где-то за окном зажужжала одинокая пчела, заблудившаяся в сумерках, потом стихла. В домике вдруг стало очень слышно, как тикают маленькие настенные часы. Раз, два, три. Через три дня меня должны были забрать. А он сидел передо мной и выстраивал пути обратно, аккуратно, один за другим, как мостики через воду. Диплом. Лето. Работа. Просто так. И все равно между этими словами зияло то, чего я ждала, сама себе не признаваясь. Мне мало было места практики. Мало темы диплома. Я хотела, чтобы он попросил остаться не как студентку. Как Лену. Ту самую, которая ест мед ложкой, падает в реку, бьет медведя лопатой и все равно не убегает.

— Михаил, — я попробовала улыбнуться, но губы дрогнули, и вышло как-то криво, зато живо. — Ты сейчас предлагаешь мне место практики или место в твоей жизни?

Он вдохнул. Глубоко, тяжело, будто до этого держал воздух в груди.

— Второе. Но первое тоже могу оформить.

Вот тут я почти расплакалась. Почти. Я опустила взгляд на свои ладони, потом снова на него. Он не улыбался. Весь большой, сильный, напряженный, с перебинтованным плечом под рубашкой и с такой прямой честностью во взгляде, что от нее хотелось перестать шутить. Но я не могла совсем перестать. Без шуток я бы сейчас развалилась на мягкие пышные кусочки прямо на кровати.

— Это серьезное предложение, — сказала я.

— Да.

— Очень серьезное. Особенно для девушки, которая съела ваш мед до начала практики.

— Это я помню.

— И для девушки, которая ударила вас лопатой по голове.

— Особенно это.

Я вскинула глаза, а он вдруг улыбнулся. Слабо, осторожно, но улыбнулся, и комната сразу стала не такой страшной. Я тоже выдохнула, расслабляясь.

— Лена, — сказал он, и в этом простом имени было столько тепла, что у меня пальцы сжались на крае сарафана. — Я не умею говорить красивые вещи. Я умею работать, строить, защищать, считать, чинить, ждать. Я могу дать тебе дом, дело, поддержку, мед в любом количестве. Могу возить тебя в город, если нужно, могу договориться с университетом, могу ждать, пока ты учишься, думаешь, злишься, сомневаешься. Я не хочу, чтобы ты осталась из-за истинности. Не хочу, чтобы решила, будто должна. Оставайся, Лена. Не потому, что медведь выбрал. Потому что я тебя выбрал.

Вот теперь все. В груди у меня что-то распахнулось с такой силой, что ни один дневник практики это бы не выдержал. Я смотрела на него и понимала, что влюбилась вовсе не в «истинного», не в магическое слово, не в бурого медведя на солнечной поляне, хотя, будем честны, бурый медведь внес весомый вклад в разрушение моей нервной системы. Я влюбилась в мужчину, который мог командовать всем двором, но в моем домике сидел на скрипучем стуле и просил, оставляя мне право уйти. В мужчину, который спасал, терпел мои вопросы, не стыдил за аппетит, не делал мои формы поводом для шуток, смотрел на меня так, будто я целая, настоящая и совершенно уместная. Даже когда мокрая. Даже когда в сапогах с водой. Даже когда с лопатой.

Я встала, потому что сидеть дальше стало невозможно. Подошла к столу, взяла банку меда, закрыла крышку. Зачем — понятия не имею. Видимо, организм решил: серьезные решения должны приниматься в присутствии упорядоченных продуктов. Потом повернулась к Михаилу. Он тоже поднялся, медленно, но не подошел, ждал. Конечно, ждал. У меня от этого ожидания опять стало горячо в горле.

Глава 16

— Мне нужно вернуться в город, — сказала я. Увидела, как у него погрустнело лицо, и быстро продолжила, пока он не успел спрятаться за своим каменным спокойствием. — Сдать отчет, закрыть практику, поговорить с кафедрой нормально, забрать вещи, решить вопрос с общежитием. Я не могу просто исчезнуть из университета с запиской «ушла к медведю, не скучайте». Хотя, признаю, записка произвела бы сильное впечатление.

— Лена…

— Подожди. Я еще не закончила. Я уже говорила с Сергеем Павловичем, пока ты воевал с коробкой образцов и ревновал меня. Он сказал, что дипломный проект на базе вашего хозяйства — хорошая идея. Я попросила его прислать список требований и форму заявления. Он прислал. Я просто… хотела сначала понять, что ты хочешь предложить. По-настоящему.

Михаил смотрел на меня так, будто не сразу понял, что я ему только что сказала. Огромный, серьезный, сильный, и вдруг на лице у него появилось почти мальчишеское недоверие.

— То есть ты…

— То есть ваша практикантка намерена продолжить исследование.

— Какое?

Я сделала шаг ближе, положила ладонь ему на грудь, туда, где под тканью билось сердце.

— Влияние медведей на сердечно-сосудистую систему студенток аграрного университета.

Он резко выдохнул. Потом его руки легли мне на талию, бережно, почти осторожно, и я сама подалась ближе. Больше никакой паузы не выдержала. Потянулась, и он потянулся мне навстречу. Поцелуй вышел уже без той первой робости, что на поляне.