— Вот отдыхаю. Сижу. Босоножку сняла.

Он все еще смотрел настороженно, не улыбался по-настоящему, только большой палец медленно поглаживал мое запястье. Я почувствовала, как внутри, под этой новой мягкой тяжестью, под всем шумом ярмарки, под запахом меда, травы и жаркого дня, поднимается такое тихое счастье, что удерживать его дальше оказалось почти невозможно. Я хотела сказать ему красиво. Подобрать момент. Может, вечером, когда гости разъедутся, когда Зоя уйдет считать выручку, когда пасека успокоится, а мы останемся вдвоем на крыльце. Но Михаил сидел передо мной сейчас, живой, встревоженный, огромный и мой, и я вдруг поняла, что красивее момента у нас все равно не будет. У нас вообще все важное случалось немного некстати: среди пчел, у реки, в лесу, у прилавка с медом.

Я взяла его руку крепче. Он сразу насторожился еще больше.

— Лена?

— Все правда хорошо, — сказала я и сама улыбнулась шире, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Просто твоя пчелка, кажется, скоро принесет в этот дом еще одного сладкоежку.

Он замер. Окаменел. Даже моргать перестал. Сначала смотрел на меня, будто слова не сразу добрались до него сквозь шум ярмарки, потом медленно опустил взгляд к нашим соединенным рукам. И только тогда я сама, уже не пряча улыбку, осторожно положила его ладонь себе на живот.

Михаил вдохнул так резко, словно его ударили. Только не больно — счастьем. Его пальцы дрогнули, но легли осторожно, едва касаясь, будто под моей ладонью была не я, его Лена, привычная, теплая, живая, а самая хрупкая тайна на свете. Глаза у него стали такими теплыми, золотыми, почти медвежьими, что у меня все-таки защипало в носу сильнее.

— Нашего? — хрипло спросил он.

Я рассмеялась и свободной рукой погладила его по волосам.

— Нет, соседского! Твоего, Михаил Анатольевич. Нашего. Маленького пчеломедвежонка.