И тут в моей груди разверзается бездонный колодец вины.

Возможно, я и сталкивалась с трудностями в карьере и своей долей несправедливости, но я не могу сказать, что жила непривилегированной жизнью. Мои годы в колледже оплатил старший брат. Хотя я сама оплачиваю свою квартиру и повседневные расходы, у меня всегда есть родовое поместье, куда можно вернуться, если дела пойдут плохо. Я считалась бы собственностью своих родителей и должна была бы подчиниться их правилам, то есть выйти замуж и отказаться от карьеры. И все же, пусть это и участь, которую я ненавижу, она не самая худшая из возможных.

– Я не хочу, чтобы она искала работу, – говорит Уильям. – Она… она не совсем здорова. Виды занятости, доступные молодой женщине без высшего образования, скорее всего окажутся слишком изнурительными для ее организма. Что важнее, я хочу, чтобы она жила своей мечтой, пока у нее есть время…

– А вот и вы двое, – вставляет Дафна, подкрадываясь к нам.

Я моргаю, разум застревает на том, что Уильям собирался сказать. Что-то о времени. Времени для чего?

– Я ожидала, что эта опоздает, – говорит Дафна, склоняя свою пушистую голову в мою сторону, – но и вы тоже, мистер Хэйвуд? Сессия вот-вот начнется.

Тревога пробегает по мне волной. Я не могу опоздать после того, как пришла вовремя! Вспоминаю о книге в руках, но прежде чем успеваю встать на цыпочки, чтобы попытаться вернуть ее на полку, Уильям делает это за меня. Не сказав ему ни слова благодарности, я бросаюсь вслед за Дафной, направляющейся к лестнице, но что-то задерживает меня. Я смотрю на свое запястье, где Уильям слегка сжал ткань рукава. Вид его длинных тонких пальцев, обхвативших мой зеленый манжет, заставляет мое сердце бешено застучать.

– Попроси меня прекратить это, – произносит он, и в его голосе звучит мольба. – Давай отменим пари.

Беспокойство на его лице почти берет надо мной верх.

Почти.

– Возможно, ты и вызвал во мне толику сочувствия, – отвечаю я, – но я не сдаюсь. Теперь я вижу, что у нас у обоих есть причины бороться, но твои не отменяют моих.

– Давай хотя бы будем бороться честно.

– Честно? В духе того, как ты накрутил цифры продаж еще до начала этого тура?

– Да, это честно. В сто раз честнее нашего идиотского пари. Оно не имеет ничего общего с нашим искусством.

– Ты ведешь себя так, будто это я заставила тебя пойти на пари, хотя это ты сам меня подстрекал! Почему ты так против этой сделки, за которую несешь равную со мной ответственность?

– Это вопрос гордости. Я хочу победить благодаря своим усилиям в продажах, а не в соблазнении. Разве это не задевает и твою собственную гордость?

– Задевает, но это наименьшая из всех обид. Знаешь, что задевает ее сильнее? Что ты продаешь больше книг, чем я. Что ты знаешь мой секрет и имел наглость о нем напомнить. Что ты думал, будто тебе будет так легко убедить меня расторгнуть наше пари.

Он фыркает.

– Да, потому что я считал тебя разумным существом. Если не внешне, то хотя бы в душе.

– Разумным. В том смысле, что ты думал, будто где-то в глубине души я пойму, что никогда не смогу выиграть пари против тебя? – Я одариваю его самой фальшивой, самой холодной своей улыбкой. – Малыш Уилли, никогда не недооценивай писателя, у которого мозги заточены под исследования.

С этими словами я высвобождаю запястье из его хватки и следую за Дафной вниз по лестнице.

Глава 12

Эдвина

Автограф-сессия во многом похожа на ту, что проходила в «Полете Фантазии». Уильям вновь оказывается гораздо более популярным автором. Возле него постоянно выстраивается очередь или кучкуются гости, и вскоре я узнаю, что он учился в Университете Гипериона на факультете исполнительских искусств и был театральным актером задолго до того, как стал поэтом. Еще я выясняю, что ему двадцать шесть лет, а это значит, что этот мерзавец превзошел меня не только в продажах, красоте и популярности, но и в молодости. Хотя, полагаю, я могу считать себя мудрее и опытнее. Он – не какой-нибудь древний фейри с несколькими сотнями лет за плечами. Он на три года младше меня.

Однако есть и заметные отличия этой встречи от прошлой, и все они – к лучшему. Во-первых, здесь тише и наши гости, кажется, лучше воспитаны. Никто не толпится вокруг наших столов после получения автографа, не болтает громко и не загромождает проходы. Вместо этого наши гости вежливо удаляются, чтобы насладиться остатком дня или побродить между библиотечных стеллажей.

Они говорят вполголоса, как и положено в библиотеке, даже когда визжат от восторга при виде Уильяма или вспоминают старые времена. Но главное – мне удалось пообщаться с читателями. Их было в три раза больше, чем в «Полете Фантазии». Похоже, слухи о том, что я наконец-то добралась до тура, сделали свое дело. Я глубоко тронута этими искренними встречами с теми, кто по-настоящему любит мои книги.

А вот что меня совсем не трогает, так это расположение моего стола. Я думала, что сидеть напротив Уильяма будет лучше, чем рядом с ним, но, поскольку наши столы стоят друг против друга на противоположных концах кафедры, он постоянно находится в поле моего зрения. Он ловит каждый мой взгляд, чтобы ответить язвительной усмешкой – особенно когда очередь к нему вытягивается в нескончаемую ленту. Его надменные взгляды я встречаю презрительной гримасой, слащавой улыбкой до ушей или тем, что поправляю дужку очков, неприметно, но выразительно подняв средний палец. Не знаю, в ходу ли такой жест оскорбления в Фэйрвэйве, но важен сам посыл.

Не знаю, почему он ухмыляется мне после нашего разговора в отделе любовных романов. Его популярность лишь подтверждает, что я была права, отказавшись расторгнуть наше пари. Ухмыляться должна была я.

К концу встречи я почти забываю об Уильяме. Я парю в воздухе, окрыленная любовью моих читателей, а мое уставшее запястье – дань уважения всем подписанным книгам и всем улыбкам, что я подарила. Хотела бы я разлить это чувство по бутылкам и сохранить навсегда. Оно помогло бы мне пережить самые трудные дни. Хотя, полагаю, второй лучшей альтернативой было бы… остаться здесь. Получить тот контракт на три книги вместе с гражданством. Полное погружение в среду, о которой я пишу. Возможности для новых встреч с поклонниками. И чего бы я только не отдала,