белых волос торчат по бокам капюшона, и она стягивает саван вокруг себя артритными, пятнистыми руками — пальцы скрюченные и скрученные, словно сломанные, ногти бледные и бескровные.

... To Thy shore...

Но именно глаза старухи не отпускают его. Покрытые плёнкой густых молочных катаракт, они кажутся совершенно белыми — будто всё остальное соскоблили.

Тонкие потрескавшиеся губы размыкаются, открывая беззубый рот с чёрными гнилыми дёснами. Голова её вдруг поворачивается в сторону Марка, и она нюхает воздух обвисшим крючковатым носом. Булькающим голосом она говорит: — Чую тебя.

Он замечает большой деревянный крест, некогда прибитый к стене, а теперь лежащий на полу неподалёку от неё. Он испачкан чем-то похожим на очень тёмную кровь. — Кто вы? — спрашивает Марк.

— Урд. — Из неё вырывается глубокий стон. Медленно стон переходит в смех — злобный, безжалостный смех мясника. Мясника не плоти, но душ. — Чем дальше ты думаешь, что ушёл от нас, тем ближе ты становишься.

Всё его существо говорит ему: беги. Но он остаётся там, где стоит, — зачарованный. — Чего вы хотите от меня?

— Такой нечестивый, — говорит она, облизывая губы болезненно-серым языком.

Из теней к нему доносятся шёпоты. Крошечные плетельщики сетей пытаются помочь ему. Но их послания остаются чуть за пределами досягаемости. Марк хочет закрыть глаза, но знает: если сделает это, кровь будет ждать. — Я сплю?

— Конечно, — булькает она. — Подойди ближе, и я покажу тебе.

Марк делает шаг назад.

— Ты чувствуешь вкус? Это в крови. — Женщина медленно поднимает руки вверх и разводит их в стороны, будто призывая высшую силу. — Ты чувствуешь вкус своей судьбы?

Что-то скверное и мерзкое вытекает из-под женщины, расплываясь медленно растущей бурой лужей нечистот по полу. Довольная, она улыбается, и большой жук в панцире выбирается у неё изо рта, снуёт по подбородку и падает вниз.

Он ударяется о пол с щелчком, и желудок Марка переворачивается; кислый вкус частично переваренного чая и печенья поднимается в горло. Жук удирает мимо алтаря и россыпи потрёпанных и испачканных кровью куколок вуду у его основания. Наспех сшитые и набросанные в центр меловой окружности неразборчивых символов, они утыканы булавками и увешаны перьями и отрезанными лапками зарезанных кур. Рядом перевёрнутые бутылки лежат пустые и разбитые — таинственные зелья, которые они когда-то содержали, столь же забыты, как и молитвы тех, кто поклонялся в этих стенах так давно, и тех, кто пришёл после — осквернять или, возможно, очищать.

— Иггдрасиль, — кудахчет ведьма. — Он умирает. Он нуждается в тебе, Жертвенная Душа.

Прикрыв ноздри предплечьем, Марк движется обратно к двери, пока женщина смотрит вверх на истрёпанный потолок незрячими глазами, губы двигаются, точно в молитве. Тошнотворный хрип и бульканье возвращаются — хуже прежнего, — и она снова поднимает руки, тянется выше, распахивая тёмный балахон. Ужасные существа скользят под её бледной, рябоватой кожей — угреобразные, они стремительно снуют, прежде чем свернуться и стянуться вдоль её рёбер с отвратительным влажным звуком.

И пока крики пронзают его разум, Марк оказывается снова в лесу, снова в снегу, дрейфуя сквозь облака собственного дыхания. Он лежит у подножия большого дерева — внезапно осознаёт своё окружение, будто его яростно вырвали из глубокого сна.

Он вскакивает на ноги.

Снег идёт, но почти не накапливается.

Он отряхивает одежду и оглядывается. Ничто не кажется знакомым. Он вглядывается в лес.

Что-то движется между деревьями вдалеке. Едва различимое, оно мечется по лесу с тревожной скоростью. Бежит... кто-то бежит параллельно его положению...  но на таком расстоянии Марк не может разобрать — мужчина или женщина, — только что бегущий спасается от чего-то и каждые несколько секунд оглядывается, точно опасаясь, что нечто настигает его.

Сзади доносится рокот автомобильного мотора. Марк оборачивается и понимает: сквозь деревья в той стороне просвечивает асфальтированная дорога, и по повороту исчезает старый пикап. Он снова смотрит в глубь леса.

Бегущий исчез.

Идя вдоль обочины дороги, не совсем понимая, куда направляется, Марк вспоминает больничные стены и коридоры, которые, подобно этой одинокой дороге, казалось, тянулись вечно — такое множество коридоров, ведущих в никуда и везде, извивающихся и исчезающих за углами в океанах теней. И приглушённые крики тех, кто там заточён — он помнит их тоже, — обречённые души, которым — если не считать безнадёжных приступов безумия — никогда не знать побега. Он прожил всю свою жизнь до этого момента, ни разу не допуская мысли о том, что может оказаться в таком месте. Однако вот он был.

И доктор Берри, в юбочном костюме, сапогах и воздушной блузке, волосы зачёсаны назад и закреплены блестящей серебряной заколкой, — она тоже преследует его память. Она не пользуется диктофонами или блокнотами и не делает записей в его присутствии — как будто способна держать в памяти всё, что они обсуждают, — только тёплая улыбка и внимательные глаза, зорко наблюдающие за ним, пока она задаёт вопросы тихими, успокаивающими тонами.

Что последнее вы помните?

Пришла ночь.

Расскажите мне об этом.

Было темно, и я больше не понимал, где нахожусь.