— Я умею, — твердо ответила я, встретив его взгляд. — И мне нужно это море, иначе я просто превращусь в соляной столп от этого зноя.

Я применила все свое искусство убеждения, пустила в ход улыбки и доводы о том, что в такую жару даже у Бурбонов головы плавятся. Василий Петрович, который не мог отказать мне ни в чем, когда я смотрела на него так, наконец, сдался, лишь ворча что-то о «безумных нравах века Просвещения».

Мы отправились в то самое уединенное место, где недавно упражнялись в стрельбе. Песчаный, пологий берег, ласковый прибой и прозрачная, изумрудная вода — лучшего места для маленького бунта против светских условностей было не найти.

Граф был настроен решительно. Он приказал своим людям, Жозефу и кучеру, отойти на добрую версту вдоль берега, выставив их «живым щитом» с приказом никого не подпускать и, упаси Боже, не оборачиваться. Сам он, верный своим привычкам, развернул раскладной походный стульчик в тени кареты, поправил парик и приготовился наблюдать.

— И как это будет происходить, душа моя? — спросил он, прищурившись на солнце.Я уловила легкие тонки ехидства.Ну хорошо....

Я лишь пожала плечами, чувствуя, как внутри разливается пьянящее ощущение свободы. Сбросив легкий шелковый плащ, я осталась в тончайшем, почти невесомом пеньюаре. Я повернулась к мужу спиной. Широкий ворот пеньюара позволял сделать одно плавное движение — я просто уронила его вниз, ступив на песок свободной от ткани. Не оглядываясь, не давая себе времени на сомнения и нелепый стыд, я пошла к кромке воды.

После раскаленного воздуха море показалось божественно прохладным. Сначала ступни, потом щиколотки, и вот уже соленая вода ласково обнимает колени. Я шла медленно, чувствуя, как уходит напряжение, как смывается тяжесть петербургских интриг и парижских страхов.Песок на дне плотный,приятный...

Погрузившись до талии, я остановилась и медленно обернулась.

Василий Петрович больше не сидел. Он стоял, опираясь на свою верную трость, и на его лице сияла широкая, почти мальчишеская улыбка — никакой светской маски, только искреннее, неподдельное восхищение.

— Ты словно Венера пенорожденная,душа моя! — воскликнул он, и в его голосе не было ни капли осуждения, только гордость.

Я откинула назад волосы, засмеялась и, поддавшись внезапному порыву, присела, полностью погружаясь в ласковые, теплые воды Неаполитанского залива с головой . Соленая влага щипала кожу, солнце играло бликами на поверхности, а где-то на берегу стоял мой муж — человек, который видел в этой жизни всё, но именно сейчас, глядя на меня, казался по-настоящему счастливым.

В этот момент я поняла: свобода — это не только отсутствие цепей. Это умение позволить себе быть собой, здесь и сейчас, в этом синем, бездонном мире, под защитой человека, который понимает тебя лучше всех на свете.

глава тридцать третья

Глава 33. Морская сирена и беспокойный наблюдатель

После того как лед между нами окончательно растаял, а запреты остались позади, наши поездки на уединенный пляж стали маленьким ритуалом. Примерно через день, когда солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая воды Неаполитанского залива в расплавленное золото, наш экипаж сворачивал с пыльной дороги к заветному берегу.

Василий Петрович, человек старой закалки, долго привыкал к этой моей «морской вольности». Он не позволял себе раздеться догола, как я, но, следуя моему примеру, торжественно снимал свои пряжки-башмаки и плотные шелковые чулки, закатывал полы дорогих кюлотов и заходил в воду по колено. Стоя так, он опирался на трость, как на посох, и превращался в безмолвного, тревожного стража моего купания.

А я... для меня это было возвращением к жизни. В прошлой жизни я обожала плавать, и здесь, в теплой ласковой воде, я словно скидывала не только платье, но и груз ответственности, паранойю петербургского двора и всё то, что так долго давило на плечи.

Я ныряла с разбега, чувствуя, как вода, плотная и живая, принимает меня в свои объятия. Я плавала, как дельфин — длинными, глубокими гребками, ныряла в прохладную глубину, где царил полумрак и покой, и выныривала далеко от берега, подставляя лицо соленому ветру.

Каждый раз, когда я выныривала, я видела Василия Петровича. Он стоял на мелководье, неподвижный, как статуя, и его взгляд был прикован ко мне с таким напряжением, будто он охранял меня от самого Нептуна.

— Аннушка! — доносился его голос, слегка охрипший от ветра. — Вернись ближе к берегу, душа моя! Течение здесь коварное, ты ушла слишком далеко!

Он наблюдал за каждым моим движением с отчетливой тревогой. Для него, человека, привыкшего к жестким рамкам этикета, вся эта сцена — обнаженная женщина, исчезающая в пучине, её смех, доносящийся с середины бухты, её легкость — была чем-то абсолютно ирреальным, граничащим с безумием. Он видел во мне свою жену, свою графиню, своё главное сокровище, и то, что это сокровище так легко и дерзко растворялось в опасной морской стихии, приводило его в смятение.

— Василий Петрович, расслабьтесь! — кричала я ему в ответ, делая кувырок в воде и взбивая фонтан брызг. — Я здесь как дома!

Он лишь хмурился, сжимая набалдашник трости побелевшими пальцами, и не сводил с меня глаз до тех пор, пока я, наконец, не возвращалась к нему на мелководье.

Когда я выходила из воды, покрытая солью и сверкающими каплями, он немедленно накидывал на меня большой льняной плащ, бережно, почти благоговейно, кутая мои плечи. В его глазах я видела смесь мужского обожания и всё того же глубокого, неистребимого беспокойства за моё «неподобающее» поведение.

— Ты — стихия, Анна, — однажды тихо проговорил он, вытирая полотенцем мои мокрые волосы. — И эта стихия пугает меня больше, чем любые прусские пушки. Но, признаться... я бы ни на что не променял это зрелище.

Он смотрел на меня так, будто я была самой редкой драгоценностью в его коллекции, которую он так и не научился до конца понимать. В эти моменты я понимала, что наши поездки на пляж — это не просто купание. Это был наш общий секрет, наш способ быть свободными в мире, который был совсем не готов к таким, как мы.

глава тридцать четвертая