Поэтому на протяжении всей аудиенции я не проронила ни единого лишнего слова. Я была само очарование, сама тактичность и сама благонадежность.

— Ваша супруга, граф, являет собой редкий пример благонравия, — благосклонно произнесла Мария-Терезия на прощание, позволяя мне поцеловать свою пухлую, унизанную перстнями руку. — Говорят, в Париже дамы нынче слишком много говорят о том, чего не понимают. Отрадно видеть, что русские дворянки сохраняют достоинство.

— Моя жена — мое главное сокровище, Ваше Императорское Величество, — с легким поклоном ответил Василий Петрович, бросив на меня теплый, покровительственный взгляд.

Мы вышли из дворца под весеннее венское небо. Я шумно, с наслаждением выдохнула, словно сбросила с плеч тяжелый мешок.

— Вы сегодня были на удивление молчаливы, душа моя, — заметил граф, когда Архип открыл перед нами дверцу экипажа. — Обычно беседы с монархами будят в вас... скажем так, философский дар предвидения.

В его голосе скользнула та самая тонкая, испытующая ирония, которая так пугала и восхищала меня одновременно.

Я обернулась к мужу, распахнула свой кружевной зонтик от солнца и безмятежно, совершенно искренне рассмеялась.

— Что вы, Василий Петрович! О каком предвидении может идти речь? — я легкомысленно пожала плечами, забираясь в карету. — Просто перед лицом такой великой женщины, как Мария-Терезия, любая философия меркнет. Я предпочла восхищаться молча. К тому же, сегодня я думаю только о том, куда мы отправимся дальше. Вена прекрасна, но не пора ли нам продолжить путь?

Граф удовлетворенно усмехнулся, принимая мои правила игры.

Моя внутренняя Кассандра была надежно заперта на замок, а ключ выброшен в Дунай. По крайней мере, на ближайшее время.

глава тридцать восьмая

Глава 38. Богемское серебро и карлсбадский медовый месяц

Конец июля встретил нас мягким теплом и густой, изумрудной зеленью богемских лесов. Оставив позади строгую, имперскую Вену, мы прибыли в Карлсбад — знаменитый курорт, раскинувшийся в живописном ущелье реки Теплы.

В своей прошлой, двадцать первой по счету века жизни, я бывала в Карловых Варах. Моя память хранила образы грандиозных каменных колоннад девятнадцатого столетия, толпы вездесущих туристов с фотоаппаратами, вывески спа-отелей и сладкий запах знаменитых круглых вафель.

Но Карлсбад 1779 года был совершенно иным городом.

Он был меньше, тише и аристократичнее. Здесь не было гигантских санаториев, зато были изящные деревянные павильоны над горячими источниками, тенистые променады и атмосфера абсолютного, неторопливого покоя. Публика здесь собиралась исключительно благородная: немецкие князья, французские маркизы, лечащие печень после излишеств Версаля, и уставшие дипломаты. Все чинно прогуливались по аллеям, держа в руках специальные фарфоровые кружечки с длинными носиками, из которых мелкими глотками потягивали целебную минеральную воду.

Мы с Василием Петровичем с удовольствием влились в этот неспешный ритм. Каждое утро начиналось с прогулки к источникам. Терпкая, солоноватая горячая вода творила настоящие чудеса.

Мой муж на водах буквально расцвел. Целебные источники, чистый горный воздух и отсутствие необходимости ежеминутно играть в дипломатические шахматы стерли с его лица следы усталости. Он держался с такой бравой, почти гусарской выправкой, что многие дамы на променаде бросали на него весьма заинтересованные взгляды из-под полей своих соломенных шляпок.

Я же в Карлсбаде отвела душу в местных ювелирных лавках. Богемия славилась не только хрусталем, но и превосходными мастерами-чеканщиками. Я просто не могла удержаться и накупила невероятное количество потрясающего местного серебра: изящные шкатулки, столовые приборы с тончайшей гравировкой, подносы и массивные канделябры.

— Вы решили вывезти из Богемии все запасы драгоценных металлов, Анна? — со смехом спросил Василий Петрович однажды днем, когда Архип с кряхтением вносил в наши апартаменты очередной тяжеленный ящик с моими покупками.

— Это инвестиции, мой дорогой, — невозмутимо ответила я, любуясь серебряным кофейником невероятной красоты. — К тому же, я должна как-то обустраивать наш быт.

Граф, сидевший в кресле у открытого окна, выходящего на реку, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Знаете, душа моя... А не купить ли нам дом прямо здесь, в Карлсбаде? — внезапно предложил он.

Я оторвалась от распаковки серебра и удивленно посмотрела на мужа.

— Дом? Здесь?

— Именно, — кивнул Василий Петрович, глаза которого загорелись чисто практическим энтузиазмом. — Воды действуют на меня превосходно, климат чудесный, общество приличное. Но уж очень далеко и утомительно ехать сюда каждый раз из Петербурга по этим проклятым польским и немецким дорогам.

— Но как же мы будем добираться? — не поняла я.

Граф хитро прищурился и откинулся на спинку кресла.

— А мы и не будем далеко ездить, Анна. Какой смысл возвращаться в северные болота к нашему нервному цесаревичу? Летом мы будем жить здесь, в Карлсбаде, пить воду и гулять по горам. А как только наступят осенние холода — карету к подъезду, и на юг! Зимовать будем на нашей вилле в Неаполе, под итальянским солнцем. А наши доходы с русских поместий Жозеф прекрасно переведет нам через лондонских банкиров. Как вам такой план?

Я замерла, осмысливая его слова. Лето на водах в центре Европы, зима на берегу Средиземного моря. Подальше от дворцовых интриг, от гнева Павла, от революционного Парижа. Это была жизнь мечты. Жизнь европейских рантье экстра-класса.

— Чудесная идея, Василий Петрович! — искренне, с восторгом воскликнула я, бросаясь к нему на шею. — Просто гениальная!

Он со смехом поймал меня в объятия, усаживая к себе на колени, и крепко, горячо поцеловал.

В Карлсбаде у нас начался настоящий, запоздалый медовый месяц.

Отсутствие напряжения, теплые июньские вечера и абсолютное доверие друг к другу сотворили чудо. В стенах нашей снятой виллы мы забывали о светских условностях. Ночи стали долгими и удивительно страстными. Василий Петрович, сбросивший на водах груз лет, оказался неутомимым и невероятно нежным любовником, тонко чувствующим каждое мое желание.

Лежа в его объятиях после любви, прислушиваясь к шуму реки Теплы за открытым окном, я ловила себя на мысли, что совершенно, абсолютно не ощущаю разницы в возрасте между нами. Мой шестидесятилетний граф давал мне столько тепла, огня и уверенности в себе, сколько не смог бы дать ни один молодой, эгоистичный щеголь вроде Куракина.Моя душа из двадцать первого века и тело молодой аристократки восемнадцатого столетия наконец-то пришли в абсолютную, идеальную гармонию. Карлсбад подарил нам не только здоровье, но и настоящее семейное счастье, которое мы собирались обустроить по своим собственным правилам.

глава тридцать девятая