— Передача материала зафиксирована документально. Но дальше произошло непредвиденное.

Третий снимок был смазанным. На нем Болтон делал резкий шаг вперед, явно нарушая дистанцию, а лицо Фомина исказила гримаса не то испуга, не то ярости.

— Встреча завершилась жестким конфликтом, — голос Игнатьева стал суше. — По отчету наружки, в этот момент в соседней секции началась давка из-за дефицитного товара. Фомин воспользовался хаосом, физически оттолкнул резидента ЦРУ и сбежал. Он растворился в толпе на выходе к улице Куйбышева. Болтон преследовать его не рискнул, чтобы не демаскироваться. Тем не менее, тетрадь осталась у американца.

— Это та самая тетрадь? — спросил я, сохраняя ровную, протокольную интонацию.

— Да. Та самая, — Игнатьев выпустил струю дыма в сторону зеленого абажура. — Наши техники провели мероприятие в кабинете Фомина.

Полковник положил передо мной толстую картонную папку. Внутри лежали десятки фотографий, на которых были запечатлены страницы, густо исписанные мелким, летящим, трудночитаемым почерком Валерия Фомина.

Я медленно перелистывал снимки. Череп, моя вторая сущность, мгновенно сканировал текст, выхватывая абзацы, вычленяя суть из словесной руды. Текст изобиловал специфической терминологией: «технократическая детерминация», «энергетический субстрат авторитарной власти», «социальное подавление через кибернетические системы», «цифровой левиафан».

— Твои предварительные выводы? — Игнатьев внимательно, не мигая, смотрел на меня.

— Это чистая гуманитарная рефлексия, товарищ полковник, — ответил я, аккуратно складывая фотографии обратно в папку.

Мой голос звучал как голос равнодушного эксперта.

— Личная социально-философская аналитика Фомина по уральскому кластеру. Попытка осмыслить технологический прорыв через призму его извечных диссидентских страхов. Здесь нет ни одной цифры.

Я сделал паузу, закрепляя мысль.

— С юридической точки зрения — это чистая беллетристика. Эмоции интеллигента. Состава преступления по шестьдесят четвертой статье — Измена Родине — здесь нет. Он просто поделился с иностранным знакомым своими пространными мыслями о будущем человечества под пятой ЭВМ.

— Убедись в этом окончательно, — отрезал Игнатьев. — Мне нужно от тебя подробное, постраничное экспертное заключение. Мы должны быть абсолютно уверены, что Болтон не получил в этой философской каше скрытых шифров, микроточек или иносказательных намеков, которые мы просмотрели при беглом анализе.

В этот момент Зуев тяжело скрипнул стулом в своем углу.

— Значит, мы продолжаем пассивное наблюдение? — басом поинтересовался он.

— Продолжаем, — кивнул Игнатьев.

Он потушил окурок в массивной хрустальной пепельнице, обогнул стол и подошел к стене, на которой висела подробная административная карта Москвы с цветными флажками и линиями маркеров.

— Но меня беспокоит другое. Виктор, Михаил Иванович, посмотрите на оперативную матрицу перемещений Болтона за последние три недели.

Игнатьев обвел рукой скопление флажков.

— Ричард Болтон — кадровый разведчик высокого класса. До недавнего времени его график представлял собой классическую картину активного дипломата. Встречи в посольстве на Чайковского, дипломатические приемы, премьеры в Большом театре, контакты с представителями прессы, прогулки в парках, случайные разговоры на выставках. Широкая сеть потенциальных контактов.

Он резко опустил руку.

— Но с того момента, как он установил контакт с Фоминым, картина радикально изменилась. Резкое, необъяснимое сужение радиуса. Болтон отсек все побочные связи. Он заморозил контакты с информаторами. Он сосредоточился исключительно на Фомине. Как будто кроме этого сбрендившего философа его в Советском Союзе больше ничего не интересует.

Игнатьев повернулся к нам.

— Болтон — не тот человек, который ставит все фишки на одно зеро. Он аналитик, он знает цену страховки. У меня формируется устойчивое подозрение, что резидент ведет с нами сложную игру на истощение внимания.

Он сделал шаг вперед, и его голос обрел жесткость.

— Но пока наружка и аналитики ВГУ тратят ресурсы, анализируя каждый шаг философа, сам разведчик, возможно, работает по совершенно иному сценарию.

Полковник сделал шаг в мою сторону. И в этот момент я кожей ощутил, как изменилась атмосфера в кабинете. Привычный академический, почти доверительный тон Игнатьева исчез. Взгляд контрразведчика стал цепким, препарирующим. Так смотрят на объект оперативной разработки. Так смотрят на человека, чья лояльность внезапно оказалась под вопросом.

— Я подозреваю, — медленно, глядя мне прямо в глаза, продолжил Игнатьев, — что пока мы смотрим на этот спектакль в ГУМе, заместитель резидента использует сложную маскировку. Двойники из числа техперсонала посольства. Переодевания. Использование слепых зон для ухода от наблюдения. Я почти уверен, что Болтон проводит настоящие, глубоко законспирированные встречи. С кем-то, кто сидит гораздо выше философа. С тем, кто имеет реальный доступ. С тем, кого мы не видим.

Внутри меня все похолодело. Слова Игнатьева били с точностью. «Глубоко законспирированные встречи». «Тот, кого мы не видим».

Каждая фраза полковника эхом отдавалась в моем сознании, рисуя образ темного Чистопрудного бульвара, одинокой скамейки и серебряного блика от часов Болтона.

Череп быстро «прочитал» невербалику Игнатьева. Зрачки сужены, мышцы челюсти напряжены, поза закрытая. Неужели наружка ВГУ пасла меня ночью? Засекли ту случайную встречу и сделали свои выводы? Был ли это тонкий психологический зондаж, или Игнатьев уже держит меня на крючке, методично отрезая пути к отступлению?

Мне нужно было определить степень осведомленности контрразведки. Но сделать это так, чтобы мой интерес выглядел как профессиональная въедливость.

— Это серьезная гипотеза, товарищ полковник, — мой голос прозвучал ровно, с выверенной долей профессионального скепсиса.

Я не отвел взгляда, выдерживая зрительный поединок.

— Но гипотеза требует фактуры. Есть конкретные оперативные данные?

Игнатьев молчал. Он выдерживал паузу, которая казалась бесконечной. Зуев в углу перестал дышать. Игнатьев смотрел на меня так глубоко, словно пытался прочитать мысли.

Секунда. Вторая. Третья.

Затем Игнатьев чуть заметно моргнул, и ледяное напряжение в его глазах спало.

— Нет, — задумчиво произнес он, отводя взгляд и возвращаясь к столу. — В том-то и проблема, Виктор. Конкретных фактов нет. Нет зафиксированных контактов с другими агентами в моменты его отрыва. Это чистая интуиция старого контрразведчика. Анализ поведенческих изменений. Но мы не имеем права игнорировать этот риск. Болтон слишком умен, чтобы действовать так прямолинейно. Если он встречается с источником, он не оставит нам следов на поверхности.

Я мысленно выдохнул. Давление упало. Игнатьев строил теорию на основе косвенных признаков, и его аналитический ум привел его к правильным выводам, но доказательной базы у него пока не было.

— Решение принято, — Игнатьев оперся руками о стол, подводя итог совещания.

Его голос снова стал сухим и начальственным.

— Ланцев, до завтрашнего утра жду от тебя исчерпывающее экспертное заключение по тетради Фомина. Переводим контроль над обоими объектами в усиленный режим.

— Принято к исполнению, — глухо отозвался я, поднимаясь со стула.

— Совещание окончено,