снег с пальто в тускло освещенном вестибюле НИИ Психологии и направился к лестнице.

Толкнул дверь. Кабинет профессора Макарова. Ученый сидел за массивным столом, склонившись над кипой распечаток электроэнцефалограмм. Услышав звук закрывшейся двери, он поднял голову.

Его взгляд, натренированный десятилетиями клинической практики, мгновенно просканировал мою фигуру. Макаров не нуждался в долгих расспросах, чтобы оценить мое текущее состояние.

— Мышечный корсет расслаблен. Плечевой пояс опущен, — ровным, академичным тоном констатировал профессор, снимая очки. — Моторика плавная. Взгляд сфокусирован. Тремор отсутствует. Я вижу перед собой функционального офицера, а не пациента в стадии нервного истощения. Соматический блок снят.

Я подошел к столу и поставил на сукно пузатую бутылку французского коньяка. Тяжелое стекло глухо звякнуло. Эту бутылку, доставшуюся от коллег из Первого главка еще пару месяцев назад, я берег в сейфе для особого случая.

— Это знак признательности, Николай Сергеевич. За то, что вернули меня в строй. И за семью.

Макаров посмотрел на этикетку, затем перевел взгляд на меня. Он аккуратно, кончиками пальцев, отодвинул бутылку на край стола. В этом жесте не было пренебрежения, только профессиональная дистанция.

— Оставьте это для банкета по случаю успешного завершения вашей операции, Виктор, — спокойно ответил ученый. — Для клинициста нет лучшей награды, чем подтверждение правильности выбранной методики. Тот факт, что вы сейчас стоите здесь и ваша спина не согнута дугой от психосоматической боли — моя главная профессиональная премия. Присаживайтесь. Как сыночек?

Я опустился в кресло.

— Вы были правы. Как только я отключил «боевой режим», сын отреагировал. Спазмы прекратились. Последние две ночи он спит по четыре часа без перерыва. Острые приступы прошли.

Макаров кивнул, делая пометку в блокноте.

— Это хорошо, но мы оба понимаем границы метода.

— Так точно. Патология никуда не делась. Без западной фармакологии это лишь временная отсрочка.

Макаров отложил ручку.

— Я рад помочь. Но вижу, что вы пришли не только словами благодарности.

— Теорию, о которой мы говорили, я усвоил. Забудем легенду про «другого сотрудника», профессор. Мне нужен стресс-тест. На мне. Здесь и сейчас. Смещение фокуса, контроль дыхания, болевой якорь.

Я смотрел прямо в глаза профессору.

— Вы должны попытаться взломать мое сознание, Николай Сергеевич. Смоделируйте атаку.

Макаров, как ученый, прекрасно понимал риски такого спарринга, но как профессионал — оценивал его абсолютную логичность.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Как вы хотите бороться с гипнозом?

Я сунул руку во внутренний карман пиджака и достал небольшой металлический предмет. Положил его на стол перед профессором. Это была обычная булавка. Из тех, какими Лена закалывала байковые пеленки сына. Металл был слегка потускневшим от частых стирок.

— Тактильный триггер, — пояснил я. — Я прикрепил ее в подкладке правого кармана пальто. Замок снят. Острием вверх. При попытке гипноза я смогу уколоть себя незаметно. Булавка ребенка.

Макаров удовлетворенно кивнул.

— Острая локальная боль, усиленная мощной психологической привязкой. Это даст мгновенный выброс адреналина, который разрушит торможение коры головного мозга. Подготовьте инструмент.

Я убрал булавку обратно в карман, зафиксировав ее в ткани так, чтобы кончик иглы едва касался подушечки указательного пальца.

Профессор встал, подошел к окну и плотно задвинул тяжелые темные шторы. Кабинет погрузился во мрак. Макаров включил на столе старую советскую лампу с зеленым абажуром, повернув ее так, чтобы узкий, направленный луч света бил в полированную поверхность деревянного прибора для измерения давления. На столе образовался резкий, гипнотический блик.

— Откиньтесь на спинку кресла, Виктор. Руки на подлокотники. Правая рука в кармане, на булавке.

Я выполнил рекомендации.

— Ваша задача — не сопротивляться искусственно, — голос Макарова изменился.

Он стал ниже, монотоннее, лишился привычных академических интонаций. Звук словно обволакивал.

— Вы — профессионал. Вы умеете держать блок. Но сейчас вы должны позволить мне вести. Вы должны почувствовать границу, за которой начинается потеря контроля. Смотрите на блик.

Я зафиксировал взгляд на ярком световом пятне.

Профессор достал из ящика стола тяжелый металлический метроном. Оттянул маятник. В тишине кабинета раздался ритмичный, сухой стук. Тактика Болтона: сенсорный перегруз. Яркий свет бьет по оптическому нерву, ритм перехватывает слух.

— Дыхание, — ровно произнес Макаров. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Он идеально синхронизировал темп своей речи с моим пульсом. Я сознательно отключил Черепа. Я позволил своему сознанию плыть по течению этого звука.

Физиологические изменения наступили через полторы минуты. Сначала ушло периферическое зрение. Кабинет, полки с книгами, лицо профессора — все растворилось в серой дымке. Остался только яркий блик на полированном дереве.

Затем пришла тяжесть. Теплая тяжесть в ногах, которая медленно поднималась к животу. Звук метронома парадоксальным образом исчез, но его ритм теперь пульсировал прямо в коре головного мозга. Воля начала атрофироваться. Возникло комфортное, обманчивое желание подчиниться.

Это была слепая зона. То самое состояние, в которое Болтон вогнал меня на Чистопрудном бульваре.

— Ваши веки тяжелеют, — голос Макарова звучал уже не снаружи, а внутри моей головы. — Вы не можете пошевелить руками. Вы полностью открыты. Передайте мне пакет.

Команда прозвучала. Вектор атаки сформирован.

Мозг, убаюканный трансом, был готов отдать приказ мышцам на подчинение.

Я резко сжал кулак в кармане пальто.

Острие булавки пробило кожу на подушечке указательного пальца и ушло в мясо почти на пару миллиметров.

Вспышка острой, пронзительной боли ударила по нервной системе подобно разряду тока. Адреналин выбросился в кровь мгновенно.

Серая пелена перед глазами разорвалась. Блик снова стал просто отражением лампы. В уши ударил стук метронома. Я резко выпрямился в кресле, мышцы были напряжены, дыхание контролируемое. Транс разрушился за долю секунды.

Я достал руку из кармана. На кончике пальца набухала темная капля крови.

Макаров остановил маятник метронома и включил верхний свет. Прищурился, глядя на меня.

— Пульс? — коротко спросил он.

— Нормализуется.

— Скорость реакции менее секунды, — профессор удовлетворенно кивнул. — Защитный механизм отработал хорошо. Боль разрушила навязанный ритм. Проверка пройдена.

Я промокнул палец носовым платком. Боль все еще пульсировала, но это была правильная, отрезвляющая боль.

— Запомните главное, Виктор, — Макаров оперся руками о стол, глядя на меня со всей серьезностью ученого, знающего природу человеческих слабостей. — Ни свет, ни ритм, ни тембр голоса не являются настоящим оружием гипнотизера. Это лишь инструменты доставки. Настоящее оружие американца — это ваш собственный страх. Страх за жизнь сына, страх перед системой, страх провала. Гипноз работает только там, где есть пробоина в базовой безопасности.

Он указал на мою грудь.

— Завтра, когда вы выйдете