дает по газам, и Лермонтово быстро остается позади.

Уличная прохлада начисто отбила сон. Пионеры разговаривают, смеются.

— Ребята, запевай, веселей доедем! — подает голос костлявая вожатая из «Стремительного», и тут же начинает неожиданно приятным голосом:

Видно, нечего нам больше скрывать,

Всё нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перева—а—ал,

За которым — исполненье надежд.

Пионеры, и сидящая рядом со мной Синявина в том числе, с удовольствием подхватывают. Я певцом был никаким — голос слабый, медведь на ухе потоптался знатно, — поэтому в общий хор не включаюсь, хотя и песню прекрасно знаю — это Юрий Визбор, «Осенние дожди». Написана в 1970-ом, а значит, сейчас пользуется наивысшей популярностью.

— Ты чего, — шипит Оля, толкая меня в бок. — Пой!

Ну, ок. Потом только не жалуйтесь.

Видно, прожитое — прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Мы затопим в доме печь, в доме печь,

Мы гитару позовём со стены,

Всё, что было, мы не будем беречь,

Ведь за нами все мосты сожжены,

Все мосты, все перекрёстки дорог,

Все прошёптанные тайны в ночи.

Каждый сделал всё, что мог, всё, что мог, —

Но об этом помолчим, помолчим.

И луна войдёт оплывшей свечой,

Стукнет ставня на ветру, на ветру.

О, как я тебя люблю горячо —

Годы это не сотрут, не сотрут.

Мы оставшихся друзей позовём,

Мы набьём картошкой старый рюкзак.

Люди спросят: «Что за шум, что за гром?»

Мы ответим: «Ничего, просто так!».

Просто нечего нам больше скрывать,

Всё нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым — исполненье надежд.

Видно, прожитое — прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Водитель улыбается, глядя на нас в зеркало. Голос Дениса Матвеева оказался приятным и чистым, — прекрасный певческий голос, разве что немного громкости добавить. И мои теперешние уши явно не пострадали от тяжелых лап медведя — мотив я улавливаю на ура.

Синявина, кстати, не удивлена моему открывшемуся таланту — очевидно, Денис уже пел песни в кругу пионеров. Что ж, одним талантом больше. Глядишь, и пригодится.

Автобус замедляет ход. В окне появляется знакомая въездная площадь, памятник «Костёр». «Орленок»! Вот мы и дома.

Первым делом «Икарус» останавливается у лагеря «Стремительный». Ребята, познакомившиеся за время дороги, прощаются, машут руками. Мне махать некому — весь день я провел с Синявиной.

Петляя по зеленым дорожкам «Орленка», водитель постепенно высаживает почти всех пассажиров. В конце концов, с салоне остаемся только я, Оля и Анна Андреевна. Но и нам время выходить.

— «Звездный», — сообщает водитель. — Конечная.

Прощаемся с шофером — хороший мужик, основательный, советский такой — и друг за другом выходим из салона. С моря дует холодный ветер, кипарисы у входа в лагерь тревожно покачиваются.

— Брр! Холодно-то как! — поеживается Анна Андреевна. — Давайте скорее.

Поднимаемся по ступенькам, входим в здание. В холле — тихо и пусто, но в столовой горит свет.

— Идемте, — бросает вожатая.

Мы направляемся в столовку. Как только оказываемся в пустом зале, в ноздри мне ударяет запах еды. Голова начинает слегка кружиться, и я понимаю, насколько же я голоден. Как говорится, лошадь бы съел. Уверен, Оля и Анна Андреевна — тоже.

— Наконец-то! — спешит нам навстречу полная женщина в белом переднике и в колпаке. Александра Юрьевна, один из поваров «Звездного».

— Чего ж вы так долго-то, — бурчит она. — Жду вас, жду.

— Дорога не близкая, Александра Юрьевна, — отвечает Анна Андреевна. — Осталось нам хоть что-нибудь на ужин?

— Да наскребу чего-нить по сусекам, — отзывается повариха.

Александра Юрьевна отправляется к окошку и начинает подавать нам тарелки. Значит, на ужин у нас будут макароны по-флотски с поджаристой мясной крошкой и с густой подливой, а также чай с лимоном. Неплохо!

Все втроем присаживаемся к ближайшему столу и без долгих церемоний приступаем к еде. После долгого и утомительного путешествия обычная, казалось бы, пища кажется невероятно вкусной и уютной.

Отправляю в рот ложку за ложкой, запиваю сладким чаем. Хорошо!

Ложка бьется по дну тарелки.

— Добавки кто будет? — подает голос Александра Юрьевна.

Молча поднимаюсь и иду к окошку — мне нужна еще одна порция.

Оля и Анна Андреевна также не удерживаются от соблазна взять добавку. Первой поздний ужин заканчивает Синявина. Относит посуду, возвращается к столу.

— Матвеев, тогда завтра в библиотеке встречаемся?

— Угу.

— Сразу после завтрака, ладно?

— Ладно.

Синявина кивает мне и поворачивается к вожатой.

— До завтра, Анна Андреевна.

— Спокойной ночи, Ольга, — запив макароны чаем, отвечает Анна.

Встряхнув копной светлых волос, Синявина шагает к выходу из столовки. Я и вожатая остаемся за столом одни в огромном пустом помещении. Ну, если не считать повариху в окошке, конечно.

Допиваем чай почти одновременно с Анной Андреевной. Вместе относим посуду Александре Юрьевне. Вместе выходим из столовки в холл. Вожатая и пионер. Сердце мое начинает бешено колотиться.

— Что ж, пока, Денис, — говорит Анна Андреевна, не глядя на меня. — Мне в Дом вожатых.

— До завтра, Анна… Андреевна, — голос мой, такой звонкий при пении в автобусе, чего-то охрип.

Она обхватывает плечи руками, заранее опасаясь ночного холода и упруго шагает к выходу из лагеря.

Я направляюсь было к лестнице, но четкое осознание — вот он, твой шанс, Серега! — заставляет меня остановиться.

— Анна Андреевна!

Она замирает, смотрит на меня через плечо.

— Да?

— Анна Андреевна, разрешите мне… вас… проводить, — удивляясь собственной неуверенности, мямлю я.

На секунду в глазах вожатой я четко вижу то же желание, что обуревает меня. Но эта вспышка тут же гаснет.

— Не нужно, Матвеев, — на ее красивых, ждущих поцелуя губах появляется легкая усмешка. — Сама дойду. Спокойной ночи.

Она открывает стеклянную дверь и исчезает в темноте.

Вздохнув, я иду к лестнице.

В комнате 217 — тишина. Лишь слышно сопение спящих ребят. Понятно, устали пионеры пахать на приусадебном участке.

Быстро раздеваюсь