и, стараясь не разбудить спящего внизу соседа Гурина, забираюсь на второй ярус. Постель прохладная, но быстро согревается. Мне становится очень уютно и радостно на душе. Закидываю руки за голову и начинаю думать о той большой и интересной жизни, которую мне предстоит прожить. Прожить во второй раз. Добиться всего, чего я пожелаю, при этом, не совершая ошибок. Мечта, ставшая явью.

— Дениска! — раздается приглушенный шепот.

Колька Ларионов сидит на постели и таращится на меня. В свете луны он похож на привидение.

— Чего тебе?

— Как съездили? — спрашивает он.

— Идеально, — отвечаю.

Колька шмыгает носом и трагическим шепотом начинает вещать о тяготах огородной повинности:

— Ты даже не представляешь, Дениска, что это был за ад! Солнце печет, земля твердая, как камень. Владилен Львович орет: «Копайте глубже! Удобряйте лучше!». Я думал, там засохну, как тот веник в углу, — тут голос его становится довольным. — Катя тоже устала. Но она такая красивая была даже с лопатой. Зыко работала! А ты как? Закадрил Синявину?

— Эй вы, — раздается снизу голос Гурина. — Хорош трепаться, спите уже.

И то верно, не хватало еще Анастаса разбудить.

Ларионов замолкает и опускает голову на подушку. Через пару минут с его стороны доносится довольное храпение. Физический труд явно пошел Кольке на пользу.

Я переворачиваюсь на бок и, вспомнив как Анна Андреевна присела ко мне на колени в автобусе — пусть и во сне, — засыпаю.

Утром, как обычно, меня будит звук горна и зычный голос «Пионеры, подъем!» в коридоре. Открываю глаза. По белому потолку скачут солнечные зайцы, в приоткрытую форточку рвется насыщенный морской влагой воздух. Лето, «Орленок», море! Разве здесь можно быть несчастным?

Ощущая бодрость в прекрасно отдохнувшем теле, слезаю с кровати и первым добираюсь до рукомойника. Ребята просыпаются медленно. Продирают глаза, что-то бормочут себе под нос. Кто-то, и вовсе, еще дрыхнет — горна ему было мало. Ничего, сейчас придет кто-то из вожатых и начнет будить сонь вручную.

Выдавливаю на зубную щетку немного пасты «Пчелка». Только подношу щетку ко рту, как мне на плечо ложится тяжелая рука. Оборачиваюсь, уже зная, кого увижу.

— Привет, Анастас!

— Ну что, ты с ней поговорил? — цедит Швабрин сквозь зубы.

Я сразу понимаю, что он об Алисе Селезневой. Неторопливо заканчиваю чистить зубы. Споласкиваю рот. Вытираю лицо полотенцем. Только после этого поворачиваюсь к нему.

Анастас выше меня на голову, шире в плечах, а руки толкателя ядра напоминают бревна.

В комнате 217 повисает тишина. Даже те, кто еще дрых, внезапно просыпаются и таращатся на нас. Колька Ларионов бледнеет так, что веснушки на его лице кажутся темными пятнами на белой простыне.

Швабрин скашивает глаза в сторону и замечает — у проснувшихся ребят ушки-то на макушке.

— Потом побалакаем, — бросает Анастас и, отстранив меня плечом, приступает к умыванию.

Я быстро одеваюсь и выхожу из комнаты: нет ни малейшего желания лицезреть прыщавую физиономию Швабрина. Не спеша иду по коридору. По расписанию у нас через двадцать минут — зарядка, затем завтрак.

Меня догоняют Колька Ларионов и Сережа Зябликов.

— Чего он к тебе прицепился как банный лист? — бубнит Сережа, глядя искоса на меня.

Ничего себе! Похоже, Зябликов, хоть и очень аккуратно, выказывает недовольство диктатурой Швабрина в комнате 217. Неужели, пока я был в Новороссийске, что-то случилось?

— Если бы знать, — отвечаю со вздохом, вспоминая скованную купальником грудь Алисы Селезневой.

— Да он с первого дня Дениску невзлюбил, — сообщает Колька, настороженно озираясь. — «Дефективный» да «дефективный». Завидует, наверное.

Вот Ларионову точно не стоит лезть в это дело. Кто-нибудь услышит, донесет Анастасу — кто за Кольку встанет? Разве что я…

Мы спускаемся в холл. Здесь уже полно народу: пацаны, девчонки. Разноцветные майки, шорты. Смешки, разговоры. Все готовятся к зарядке.

Озираюсь. Ни Алисы, ни Оли, ни Кати Бакадзе не видать. Только красивая армяночка, знакомая Самвела Погосяна стоит с подружками. Замечаю, что взгляд черноглазки нет-нет да и метнется на меня. Интересно, как ее зовут?

— Пойдемте на улицу, — предлагает Колька. — Там подождем.

Сергей кивает. Через стеклянную дверь выходим на бетонное крыльцо, спускаемся вниз по ступенькам и движемся по кипарисовой аллее к пляжу. Там обычно и проходит зарядка.

Зябликов вдыхает морской воздух полной грудью.

— Эх, благодать-то какая, — говорит он прямо как деревенский мужичок.

— Ты впервые увидел море? — не удерживаюсь я.

— Само собой, — усмехается Сергей. — Откуда в моем колхозе море? А ты?

— Я тоже впервые, — предпочитаю соврать я.

— А я видел, — подает голос Колька. — В Ленинград с родителями ездили.

Мы идем к пляжу, треплясь о всякой подростковой ерунде. На мгновение я ловлю себя на мысли, что мне вполне комфортно общаться с этими ребятами, я больше не впадаю в ступор, думая, что ответить и как себя вести. Приспосабливаюсь, однако.

Зябликов рассказывает о своем колхозе, о районной газете «Путь Ленина», напечатавшей его статью про комбайнеров. Парень явно толковый, работящий и основательный.

— Три дефективных мушкетера, — раздается за нашими спинами.

Нас обгоняют ржущие как кони Анастас и Самвел. С ними еще два каких-то армянина. Сережка как-то сжимается, от его недавней «смелости» не остается и следа. Я понимаю, что со Швабриным мне рано или поздно придется разбираться самому.

Все больше пионеров обгоняют нас, стремясь к пляжу на зарядку.

— Пойдемте скорее, — говорит Колька. — А то вон уже физрук топает.

Мы ускоряем шаг, и через минуту оказываемся на пляже.

Раздается громкий свист, затем крик Анатолия Васильевича:

— Пионеры, стройсь! Начинаем с махов руками!

Зарядку я, как обычно, делаю с полной отдачей. Мое новое тело нуждается в как можно большей нагрузке, потому что оставаться Дениской-хиляком я долго не собираюсь. Жаль, что в «Орленке» нет возможности заниматься с боксерской грушей или хотя бы с гирей. Но что есть — то есть. Приседания, отжимания, выпады я выполняю усерднее, чем демонстрирующий упражнения физрук.

— Молодцы, пионеры! — кричит Анатолий Васильевич. — Зарядка окончена! Всем разойтись!

Разгоряченные, веселые и проголодавшиеся ребята тянутся к корпусу.

— Матвеев!

Оборачиваюсь. Синявина, конечно. В коротких шортах и обтягивающей оранжевой футболке смотрится Оля сногсшибательно. Спортивные тканевые тапочки она сняла и держит в руке — загорелые узкие ступни утопают в песке.

— Привет, — говорит она, сдувая свалившуюся на глаза светлую прядку волос.