— наладчики. Инженеры. Мы знаем, как соединить провода и как запустить драйвер.

Он ткнул пальцем в сторону Волкова.

— Валера — архитектор, он видит структуру. Жанна — технарь. Но только Нудельман понимал… суть. Он видел гармонию цифр. Он единственный, кто мог по-настоящему выпотрошить это американское нутро и гарантировать, что там нет логической бомбы на уровне философии кода!

— Борис Ефимович прав, — неожиданно поддержал Волков, и в его голосе не было привычного ехидства. — Илья псих, конечно, но он чувствовал код кожей. Без него мы идем по минному полю с завязанными глазами.

Я обвел их тяжелым взглядом.

Включать Черепа на полную мощность не хотелось, но придется. Демократия закончилась.

— Отставить панику.

Я встал и подошел к окну. За стеклом падал мокрый снег, засыпая город, которого нет.

— Решение принято руководством Комитета. Нудельман выполнил свою задачу.

Повернулся к столу.

— Базовый код прошел проверку на заводе «Салют» в Москве. Илья Исаакович и эксперты ВЦ отклонений не выявили. Значит, и от дополнения подвоха ждать не стоит. Мы внедряем чистую архитектуру.

— Вы в этом уверены? — тихо спросил Коган. — Или вы хотите быть уверенными?

Вопрос повис в воздухе.

Коган, старый ученый с опытом работы в «шарашках», видел меня насквозь. Он видел мою самоуверенность, за которой прятался страх.

— Я уверен в приказе, — жестко сказал я. — И я уверен в вас. Вы — лучшие специалисты Союза. Справитесь. Вопрос закрыт.

— Как скажете, — Коган пожал плечами, но в его глазах я прочитал приговор: «авантюра».

— Все свободны. Завтра в 08:00 выезд на объект.

Когда дверь за ними закрылась, я выдохнул и опустился в кресло. Я достал из кармана мятую пачку «Родопи», закурил, глубоко затягиваясь горьким дымом.

Нудельман. Коган прав: без тебя мы идем по минному полю.

Черт бы тебя побрал, Илья.

Конспиративная квартира, где Комитет прятал своего главного покойника, располагалась в так называемом «генеральском доме» на улице Ленина. Здесь, за двойными рамами и плотными шторами, время текло иначе, чем во всем остальном ЗАТО. Оно было густым, тягучим и пахло крепким чаем, валерьянкой и старыми книгами.

Александр Николаевич Громов, человек, чье имя было вычеркнуто из списков живых и внесено в закрытые некрологи ядерной физики, мерил шагами просторную гостиную. Он напоминал зверя в клетке. Но не загнанного волка, а скорее тигра перед прыжком — пружинистого, полного скрытой, клокочущей энергии.

— Вы понимаете, что мы сделали? — Громов резко остановился перед журнальным столиком, на котором была разложена схема активной зоны реактора. — Нет, Юрий Петрович, вы не понимаете! Вы мыслите категориями «свой-чужой», «секретно-совсекретно». А мы обманули саму природу!

Он схватил карандаш и ткнул им в центр чертежа.

— Быстрые нейтроны! Мы заставили уран гореть, рождая новое топливо. Это же философский камень двадцатого века! Плутоний из отходов! Мы замыкаем цикл!

Я сидел в глубоком кресле, наблюдая за этим воскресшим гением. Громов изменился. Исчезла та обреченная сутулость, с которой он жил в подполье последние годы. Глаза горели лихорадочным, молодым блеском. Сейчас, когда его детище — реактор БН-800 — стояло на пороге физического пуска, он сам словно подключился к источнику бесконечной энергии.

Серов, сидевший напротив, невозмутимо разливал коньяк. Его лицо, привыкшее носить маску спокойной усталости, сейчас выражало снисходительное понимание. Он знал цену этой эйфории.

— Мы понимаем, Александр Николаевич, — мягко произнес подполковник. — И страна понимает. Хоть и молчит.

— Страна… — Громов фыркнул, но рюмку взял. — Страна думает, что я пропал в Москве-реке. А я здесь! Я сделал это!

Он выпил залпом, даже не поморщившись.

— Когда?

— Что «когда»? — не понял Серов.

— Когда мы покажем им? Когда мы объявим миру, что СССР не просто жив, а обогнал Америку на полвека?

Серов поставил бутылку на стол. Звук стекла о лакированное дерево прозвучал как выстрел с глушителем.

— Никогда, — тихо, но веско сказал он.

Громов замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением растерянного ребенка.

— Как… никогда?

— Александр Николаевич, сядьте, — Серов указал на кресло. — Давайте поговорим как взрослые люди. Без лозунгов.

Громов опустился в кресло, вопросительно глядя то на меня, то на куратора.

Я решил вступить в разговор. Здесь требовалась не жесткость чекиста, а логика.

— Александр Николаевич, вы знаете, почему мы сейчас здесь, в этой комнате, пьем коньяк, а не поминаем вас на самом деле?

— Потому что вы меня спасли. Инсценировали смерть.

— Верно. А от кого спасали?

— От ЦРУ.

— Именно. — Я подался вперед. — А теперь представьте ситуацию. Завтра ТАСС уполномочен заявить: «В СССР запущен первый в мире промышленный реактор на быстрых нейтронах БН-800. Главный конструктор — восставший из мертвых академик Громов».

Я сделал паузу, давая ему осознать картинку.

— Что произойдет в Лэнгли через пять минут после этого сообщения?

Громов молчал. Он был гением физики, но в политике он, как и многие ученые, оставался идеалистом.

— Я вам скажу, — продолжил я жестко. — Там начнется паника. Потому что для американцев проект «Атом» — это закрытая книга. Они знают, что мы строим здесь станцию. Их спутники видят тепловой выхлоп, видят подвоз материалов. Но они уверены, что мы лепим очередной, пусть и мощный, но стандартный «самовар» на тепловых нейтронах.

Серов кивнул, подхватывая мою мысль.

— Они убедили себя, что проект Громова зашел в тупик. Что технология слишком сложная, дорогая и опасная. Что Советский Союз надорвался, пытаясь ее освоить. И ваша «смерть» стала для них лучшим доказательством. Нет Громова — нет проблемы. Они закрыли ваше досье, Александр Николаевич. Списали в архив.

Громов начал нервно теребить пуговицу на манжете рубашки.

— Но ведь… это же триумф науки! Это достояние человечества!

— Это достояние Советского Союза, — отрезал Серов. — И наше стратегическое преимущество. Пока они думают, что мы отстаем, они расслаблены. Они тратят миллиарды на свои «Першинги», на космические челноки, на авианосцы. А мы тем временем тихо, без помпы, запускаем проект, который будет питать энергией весь промышленный Урал.

Я увидел, как в глазах ученого гаснет огонь. Он начинал понимать правила игры. Жестокие, циничные правила холодной войны, где правда — это оружие, а ложь — броня.

— Мы не просто даем ток, — добавил я, решив добить его аргументами. — Мы внедряем систему ОГАС. Кибернетический мозг, который будет распределять эту энергию с эффективностью,