— Еще раз, — прохрипел он, вскакивая.

Мы работали час. Я пропускал удары — специально, чтобы не казаться неуязвимым. Но каждый раз переигрывал его тактически. Использовал инерцию противника, ловил на противоходе.

К концу тренировки меня зауважали.

— Крепкий ты, москвич, — сказал тренер, протягивая мне руку.

Ладонь у него была жесткая, как наждак.

— Школа чувствуется. «Динамо»?

— Оно самое, — соврал я. — Спасибо за науку.

Я возвращался в гостиницу через парк. Вечерний Свердловск-46 зажигал огни. В окнах «сталинок» горел теплый, уютный свет. Люди возвращались со смен, обсуждали планы на выходные, смеялись.

Мирный советский атомный рай.

Я шел, чувствуя приятную, гудящую боль в мышцах. Тело пело. Оно было готово к драке. Оставалось, чтобы к драке был готов и разум.

Пять дней истекали завтра.

Груз был уже в пути.

Серов прилетел спецрейсом на рассвете. Он выглядел помятым, с красными от бессонницы глазами, но в его движениях сквозила злая, деловая энергия. В руках он сжимал пухлый кожаный портфель так, словно внутри лежал ключ к победе в Холодной войне.

— Собирай группу, — бросил он мне вместо приветствия. — Прямо сейчас.

В зале совещаний повисла тишина, когда Юрий Петрович выложил на стол бобины с магнитной лентой и толстую папку с документацией. На пластиковых коробочках не было ни советских инвентарных номеров, ни штампов «Секретно». Только лаконичная заводская маркировка на английском.

— Это оно? — голос Волкова дрогнул.

— Оно, — Серов рухнул в кресло. — «Дополнение». Прогностический модуль. Достали. Не спрашивайте как.

Волков первым схватил распечатку технической спецификации. Он читал жадно, перескакивая через строчки, и лицо его менялось на глазах. Скучающая маска слетела. Появилось выражение почти религиозного экстаза.

— Вы только посмотрите… — прошептал он, тыча пальцем в схему архитектуры. — Какая элегантность!

Он поднял на нас горящие глаза.

— Виктор Сергеевич, это же шедевр! Наши бы этот алгоритм на трех шкафах распаяли, а эти черти уложили всё в один поток. Скорость реакции — миллисекунды! Умеют же работать, гады!

— Валерий Николаевич, — я постучал карандашом по столу, охлаждая его пыл. — Давайте без од к империализму. Вопрос один: мы это запустим?

— Запустим? — Волков усмехнулся. — Да эта штука сама полетит! Нам нужно только прописать драйверы и состыковать с нашими датчиками.

Коган, который все это время внимательно изучал схемы, снял очки.

— Объем работы приличный, Виктор Сергеевич. Нужно перекомпилировать ядро под наши частоты.

— Сроки? — коротко спросил я.

Волков и Коган переглянулись.

— Трое суток, — твердо сказал Волков. — Мы будем работать в три смены. Спать по очереди, прямо в машзале. Еду носите туда. Через 72 часа ОГАС будет готова взять реактор под полный контроль.

В комнате повисло странное наэлектризованное напряжение. Это был тот момент, когда страх перед сложностью задачи сменяется азартом. Они, советские инженеры, получили в руки лучшую игрушку мира, и им не терпелось ее разобрать.

— Трое суток, — кивнул Серов. — Время пошло. Работайте.

Когда группа, возбужденно переговариваясь, покинула кабинет, унося драгоценный портфель, мы с Серовым вышли в коридор.

Нужно было выдохнуть.

Юрий Петрович достал папиросу, закурил, жадно затягиваясь.

— Ну что, Витя? Мы на финишной прямой…

— Вроде да. Волков, конечно, пижон, но дело знает. Если говорит три дня — значит, сделает.

Я подошел к окну. Внизу, во дворе, техники уже грузили аппаратуру.

— Юрий Петрович, а что по нашей «потере»? — спросил я тихо. — Есть новости из Москвы?

Серов помрачнел. Выпустил струю дыма в форточку.

— Глухо. Денисов землю носом роет. Все больницы, морги, вокзалы перетряхнули. Тишина. Опер говорит: «Сквозь землю провалился». Ни следов, ни свидетелей. Как будто и не было человека.

— Чудес не бывает, — возразил я.

— Знаю, — Серов потер переносицу. — Нервирует это меня. Очень нервирует. Но есть один момент, Витя, который меня успокаивает. Граница.

Серов стряхнул пепел.

— У Нудельмана первая форма допуска. Загранпаспорт хранится в режимном отделе ВЦ Академии Наук. Это железное правило. Без паспорта он за кордон не уйдет. А новый ОВИР ему не выдаст — без нашего согласования не получить, он в стоп-листах как носитель секретов.

— Логично, — согласился я. — Значит, он где-то в Союзе.

— Именно. Сидит где-нибудь на даче у троюродной тетки, решает задачки и боится нос высунуть. Или… — Серов замялся. — Или руки на себя наложил. С его-то психикой.

— Будем надеяться, что на даче, — сказал я, хотя мои оперативные инстинкты кричали об обратном. — Но все равно… Странные дела, Юрий Петрович.

— Странные, — эхом отозвался Серов. — Ладно. Главное, что он не в Лэнгли. А здесь мы его рано или поздно выкурим. Никуда он из Союза не денется.

Семьдесят два часа.

В обычной жизни это просто трое суток. Выходные плюс понедельник.

В машзале спецсектора время спрессовалось в одну бесконечную смену. Здесь не было дня и ночи, было только монотонное гудение стоек ЭВМ и мерцание зеленого текста на терминалах.

Воздух в помещении стал плотным, хоть ножом режь. Он состоял из табачного дыма, запаха пережженного кофе и человеческого пота. Уборщиц мы не пускали — режим секретности не предусматривал посторонних ушей, даже если эти уши принадлежат бабе Клаве с ведром и тряпкой.

Группа работала на износ.

Профессор Коган посерел, под глазами залегли черные круги, но он продолжал методично, как метроном, отстукивать команды на клавиатуре. Жанна Берг спала урывками, прямо в кресле, накрывшись пиджаком, и вскакивала по первому зову, чтобы перепаять очередной шлейф или проверить вольтаж.

Они были в потоке. В том особом состоянии технократического транса, когда усталость отступает перед величием задачи. Они заставляли чужеродный американский код работать на советский реактор.

Мы с Серовым дежурили посменно в «аквариуме» — за стеклянной стеной.

Шла вторая ночь марафона.

— Спят? — спросил я, входя в наблюдательную с двумя стаканами чая.

Серов кивнул на стекло.

— Коган и Берг отрубились в комнате отдыха. Час назад. Старики, ресурс не тот.

— А этот?

Я посмотрел в зал.

За центральным терминалом, в одиночестве, сидел Волков. Он не выглядел уставшим. Наоборот. В пустом, полутемном зале, освещенном только сиянием экранов, он казался капитаном космического корабля.

— Работает, — буркнул Серов. — Не ложился. Говорит, вдохновение.

Я подошел к стеклу вплотную. Волков что-то быстро печатал. Но это не было похоже на компиляцию или