В воскресенье проснулась поздно, чувствуя себя опухшей от сна и нисколько не отдохнувшей. Воздух на улице неожиданно оказался таким тяжелым, как и моя голова. Такая погода не слишком подходит для пробежки. Девяносто градусов[8] и такая влажность в начале июня? Неужели это означает, что убийственный парниковый эффект достигнут и мне пора сменить свой великолепный автомобиль на велосипед? В эти выходные я была не в том состоянии, чтобы беспокоиться о судьбе миссис Фризелл, Митча Крюгера и всей округи.

Я выпила чашку кофе и поехала в своем великолепном автомобиле к бассейну, где время от времени плаваю. Воскресенье – семейный день: в бассейне было примерно поровну хлорки и визжащих детей. Я прошла в тренажерный зал, чтобы провести скучные полчаса на снарядах. Работа на тренажерах монотонна, и у людей, посещающих тренажерные залы, на лицах зачастую появляется выражение самодовольства – такое, как бывает, когда стоишь перед зеркалом и думаешь: «Черт возьми, я так хороша, у меня такая великолепная фигура, я думаю, что я влюбилась».

Я позанималась на снарядах столько, сколько смогла выдержать, потом пошла в гимнастический зал, чтобы пристроиться к какой-нибудь компании и сыграть в баскетбол. Мне повезло. Какая-то женщина как раз уходила, чтобы забрать своих детей из бассейна. Мы смогли поиграть всего минут двадцать, но к тому времени, как появились мужчины, чтобы принять от нас эстафету и потренироваться в свою очередь, я была уже вся мокрая от пота и перестала ощущать тяжесть в голове.

Войдя в душевую, я осознала, что забыла свою спортивную сумку в тренажерном зале. Вернувшись за ней, к своему удивлению, я обнаружила Крисси Пичи на том же снаряде, на котором до этого тренировалась я. Не было ничего удивительного в том, что она занималась своей фигурой, но я никак не ожидала встретить ее именно здесь. Я скорее представила бы ее в шикарном зале в районе Линкольн-Парк или Луп. Она покраснела, когда узнала меня.

– Поскольку вы с Тоддом взяли на себя заботу о собаках и миссис Фризелл, у меня появилось время заняться своей фигурой, – сказала я сердечным тоном, поднимая с пола свою сумку.

Ее лицо потемнело от гнева.

– Когда вы наконец перестанете лезть в чужие дела!

– А я, как вы, люблю помогать соседям. Или вы считаете, что, когда суете свой нос в дом миссис Терц или миссис Фризелл, вы занимаетесь своим собственным делом?

Она так резко отпустила снаряд, что он с грохотом упал на пол.

– И откуда вы такая взялись?

Я улыбнулась:

– Это старая песня, Крисси. Не надо так резко отпускать снаряд – это самый верный способ порвать мышцы.

Я не торопясь вышла из зала, насвистывая себе под нос. Черт возьми, Вик, ты так остроумна, ты, наверное, влюбилась.

Вернувшись домой, я почувствовала какую-то тревогу и решила позвонить сыну миссис Фризелл в Сан-Франциско. Он снял трубку после восьмого гудка, когда я уже начала думать, что он уехал на уик-энд. Я напомнила ему, что мы с ним беседовали в прошлый понедельник, когда я нашла его мать в ванной.

– Да?

Я объяснила, что случилось с собаками.

– Вчера я ходила проведать ее. Она очень плоха. Если она узнает, что собак усыпили, это может ее убить. Медики хотят сначала поговорить с вами – они не могут идти на такой риск, не сообщив об этом ее семье… Насколько я понимаю, вы – единственный ее близкий родственник?

– Возможно, мой отец еще жив, в какой-нибудь райской стране, куда он сбежал еще до моего рождения. Поскольку они не разведены, формально он все еще ее самый близкий родственник, но я не думаю, что он будет теперь беспокоиться о ней больше, чем все последние шестьдесят лет. Во всяком случае, я уполномочил адвоката, который живет с ней по соседству, выступить в качестве ее опекуна. Почему бы вам не обсудить все это с ним? – В его голосе была горечь, накопившаяся за шестьдесят лет обиды.

– В этом отчасти и состоит проблема: именно этот адвокат вызвал ветеринарную службу, чтобы усыпить ее собак. Его ничуть не волнует, как это подействует на вашу мать, – он стремился стать ее опекуном, только чтобы избавиться от собак.

– Думаю, вы преувеличиваете, – отозвался он. – А вы сами почему проявляете такое участие в судьбе моей матери?

Сказать ему, что я просто по-соседски беспокоюсь? Хлопотунья, вечно сующаяся в дела других людей?

– Она мой клиент. Я не могу бросить это дело только потому, что ее сознание затуманено.

– Клиент? Какой такой… Я просматриваю счета моей матери раз в квартал, после того, как банк их оплатит. Я не могу припомнить ваше имя – Шарански, так вы сказали?

– Нет, я вам говорю – Варшавски. Вы бы и не нашли никаких счетов – я выполняю для нее работу частным образом.

– Да, но что это за работа? Кругом полно таких, кто пытается нажиться на стариках. Продиктуйте-ка мне ваше имя по буквам. Я бы хотел, чтобы Пичи разобрался, в чем здесь дело.

– Откуда вы знаете, что он не из тех людей, которые пытаются нажиться на стариках? – спросила я. – У кого вы навели о нем справки? Вы что, собираетесь и дальше проверять счета вашей матери, после того как вы предоставили ему право по своему усмотрению распоряжаться ее жизнью?

– Он сообщил мне название своей юридической фирмы. Я туда позвонил, и меня уверили в его честности и беспристрастности. А теперь, если вы будете так любезны продиктовать мне ваше имя…

– Но он вовсе не беспристрастен! – вскричала я. – Он хочет выселить вашу мать из нашего квартала. Он хотел усыпить собак; возможно, он надеется, что она умрет в больнице и он сможет продать ее дом такому же яппи, как и он сам…

Байрон перебил меня в свою очередь:

– Моя мать – очень сложный человек. Очень сложный. Я не был в Чикаго уже четыре года, когда я видел ее последний раз, она уже впадала в маразм. Конечно, она была маразматичкой все то время, что я ее знаю, но, по крайней мере, как-то умудрялась вести хозяйство. Однако четыре года назад я заметил, что она запустила свой дом до крайности. – Он повторил эту фразу, словно сам ее придумал и наслаждался ее звучанием. – Если бы не я, то ее лачуга была бы снесена первым же сильным ливнем. Она не могла вызвать рабочих и починить крышу. Она не могла убрать мусор во дворе. Могу поклясться, что она за восемьдесят лет ни разу не пользовалась