дети расступались передо мной, не рискуя попасть в зону поражения. Утром Елена всучила мне его чуть ли не насильно, а я до сих пор не понимал, что по этикету положено делать с чужой заботой в пластиковой таре.

В столовой гудели две сотни глоток, создавая сплошной неразделимый шум. На этот раз пахло тушеной капустой, компотом и мокрыми подносами. Я подошел к раздаче, оглядел зал и не увидел ни Алены, ни Кирилла, хотя рассчитывал встретить хотя бы одного из них. Вопросы копились быстрее, чем я успевал получать на них ответы.

— Опять со своим? — тетя Зина уперла кулаки в бока, немного смяв фартук.

— Опять.

— Ну и правильно! Свое завсегда лучше. — она вытянула шею и заглянула под крышку. — Творожные?

— Творожные.

— С утра лежат?

— С половины восьмого.

— Так они ж у тебя скиснут, милый мой. — контейнер она отобрала раньше, чем я сообразил, стоит ли отдать его добровольно или защищать, как тылы в баре «Голубая устрица». — Ты вот что. Завтра утром сразу мне неси, я в холодильник уберу. Места навалом, мне не жалко. И желудок береги, он у тебя один.

— Хорошо.

— Компот не забудь.

Контейнер вернулся ко мне подогретым и накрытым крышкой от кастрюли. Компот я тоже взял. С тетей Зиной выгоднее соглашаться сразу, ведь она в любом случае окажется права. Но так можно начать трапезу чуть быстрее.

Я сел за учительский стол и не успел взяться за ложку, как рядом приземлился Аркадий Борисович. Химик расставил приборы по одному ему ведомой системе и навел на мой контейнер взгляд естествоиспытателя.

— Домашнее. — констатировал он. — Уважаю. Раньше все с домашним ходили. Термосы носили, представляешь? Настоящие, стеклянные, в пробковой оболочке. Уронил — все, покупай новый.

— Неудобно.

— Зато вещь! — он ткнул вилкой в воздух. — А теперь все одноразовое. Стаканчик — одноразовый, ручка — одноразовая, учитель — одноразовый. Пришел, отработал, ушел. А раньше человек в школу на сорок лет приходил! Я вот в этом здании с восемьдесят второго, между прочим. Тут и стены другие были. И дети.

— Дети всегда одинаковые.

— Ничего подобного! — возражению химик обрадовался так сильно, что забыл есть, а Психо высветил проценты эмоций, какие обычно бывают только у детей. — У меня в восемьдесят пятом класс сам вытяжной шкаф собрал. Своими руками! А на прошлой неделе прошу девочку принести штатив из лаборантской, а она мне заявляет, что у нее справка. Справка, Роман Дмитриевич! От штатива!

Я жевал сырник и издавал звуки в положенных местах.

Как я уже понял, собеседник Аркадию Борисовичу не требовался. Требовались уши. Любые. Лишь бы не встали из-за стола раньше времени. А с остальным химик справлялся сам. От справок он перешел к ЕГЭ, от ЕГЭ к телевизору, от телевизора к тем, кто развалил страну, не понес наказания и разваливает дальше, поскольку наказания не понесет и впредь. Министерству образования досталось отдельно и без стеснения в выражениях. Заодно перепало мэрии, депутатам и некоему Семенычу из гаражного кооператива, пролезшему во власть в лохматом году.

Мне было все равно. Человек имеет право на мнение, а я имел право доедать под это мнение сырники.

Минут через десять я вспомнил про новое задание и кое-как вклинился в непрекращающийся поток чужого мыслеизъявления.

— Аркадий Борисович. — я отставил стакан в сторону. — А Галина Сергеевна тоже с восемьдесят второго?

— Морозова? Нет, она сильно позже. Лет двенадцать как. Или пятнадцать. — он нахмурился. — Около того. А что?

— Изучаю коллектив.

— А-а. Ну изучайте. — оживился химик, будто ждал этого вопроса все двенадцать лет. Или пятнадцать. — Галина Сергеевна — человек старой закалки. Подчеркиваю — в хорошем смысле. Порядок, дисциплина, отчетность. Все нынешнее, мол, «ребенок — личность, ребенок имеет право» — это не к ней.

— Строгая.

— Не строгая, а правильная. Есть разница. — он сделал жест рукой, будто вворачивал невидимую лампочку. — По ее мнению, нужно делать все по инструкции, и ничего плохого не случится. До недавних пор все так и работало.

— А теперь не работает?

— А теперь у нас Людмила Анатольевна.

Произнес он это без выражения, и фраза повисла над столом, как… так и не ввернутая до конца невидимая лампочка.

— То есть?

— То есть Людмила Анатольевна у нас недавно. А Галина Сергеевна перед этим столько лет ждала. — Аркадий Борисович вернулся к котлете. — Ну, не дождалась, бывает. Работает вот.

— Ждала чего?

— Того самого и ждала. — химик покосился по сторонам и сменил тему с ловкостью человека, сорок лет выживающего в серпентарии учительской. — Она, между прочим, за здоровьем следит, не то что некоторые. Три раза в неделю ходит на это… ну, где на ковриках… Физкультура такая для взрослых, слово вылетело.

— Фитнес? Пилатес?

— Во-во, оно самое. Я в этом не разбираюсь, я в этом не участвую, у меня спина. — он вздохнул и переключился без всякого перехода. — А автобус восемнадцатый теперь ходит раз в сорок минут, представляешь? Сын мой говорит, приложение поставь, а приложение врет. У нее, кстати, тоже сын. В прошлом году институт закончил, дома сидит. С арбитражным судом работает. Вроде как. А вот у нас на восемнадцатом маршруте раньше…

Про маршрут я слушал вполуха.

Улов я оценил как уклейку, пучок водорослей и стеклянную бутылку. Даже без послания внутри. Женщина сорока восьми лет, старой закалки, любит порядок, обижена на назначение начальства и три раза в неделю лежит на коврике. Ни одного пункта, который объяснял бы, зачем ей понадобилось подбрасывать в мою тренерскую чужое белье и тащить в зал председателя родительского комитета.

Психо на сей счет тоже молчал. И я его не спрашивал. Подсказки удешевляют награду ровно вдвое, а я жадный.

— Слушай. — химик вдруг остановился на середине фразы про кольцевую. — У тебя седьмой урок сегодня есть?

— Девятый «А».

— И у меня седьмой. Одиннадцатый. — он оживился. — Тебя не затруднит мне потом с журналами помочь? А то я с этой мышкой воевать устал уже. Вожу ее по столу, вожу, а стрелка колом стоит. Как приклеенная. Я уже и тряс, и батарейки менял, кажется, и заявку писал, мне ее месяц…

— Помогу.

— … месяц согласовывают, а оценки-то каждый день… — он осекся. —