Никита Клеванский

П. С. И. Х.0

Глава 1

Я — псих.

По крайне мере именно так шептались у меня за спиной последние девять лет. Можно сказать, что всю мою жизнь. Вернее ту ее часть, которую мой дырявый мозг, напичканный лекарствами, тренингами и всевозможными терапиями сумел сохранить.

Девять лет, безвылазно проведенных в Научно-Реабилитационном Центре для Людей с Нарушенными Когнитивными Способностями. НРЦЛНКС. «Нарцес» — как его для удобства называют сотрудники. Или «психушка» — как называю его я.

Впрочем, для городского бюджетного учреждения обращались здесь со мной весьма недурно. Трехразовое питание, прогулки, книги и даже доступ в интернет. Целых сорок минут в день со старенького компьютера и без возможности общения с кем-либо извне. Только специально отобранные и одобренные руководством сайты и прошедшие десятки фильтров новости, даже теоретически неспособные нанести вред хрупкой психике пациентов.

Не так и плохо.

Уверен, многих людей, найденных в темном закоулке в крови, лохмотьях и с пустой, как полка в день распродажи, памятью, ждала участь значительно хуже. Но мне повезло. Если, конечно, не считать диагноза, который мне поставили после тщательного и всестороннего исследования:

«Синдром диссоциативной дезорганизации аффективно-когнитивных функций с тотальной амнезией этико-социального модуля (SDDAKF-TAESM), тип III (поздний манифестный), характеризующийся тотальной ретроградной амнезией с утратой автобиографических и социально-нормативных данных; дисфункцией орбитофронтальных нейронных сетей; дефицитом зеркальных нейронов в премоторной коре; атрофией цингулярной извилины, регулирующей социальное поведение…» и еще строчек пять мудреных терминов.

А если по-простому, то я полностью забыл кем являюсь, как и где жил, чем занимался, предпочитал ли я кофе чаю и в каком возрасте у меня начали расти волосы на лобке. Ну и еще я начисто лишился способности понимать чужие эмоции и обрел проблемы с собственными.

Хотя может у меня так всегда и было.

Кто знает.

Я же псих.

— Доброе утро, Елена. — поздоровался с медсестрой главврач психушки, заходя ко мне в палату. — Как всегда уже на посту. Похвально. Как поживает Т-079?

— И вам доброе утро, Лев Игоревич. — ответила медичка. — У Толи все в порядке. Записи в дневнике я уже проверила. Но там ничего нового.

— Воронова! Сколько раз я говорил, не давать пациентам с амнезией имена? Вот вспомнит себя — тогда другое дело. И в картотеке исправим, и документы восстановим, а до тех пор исключительно Т-079. Это понятно?

— Но его же все Толей называют. Так удобнее, чем цифрами. Т-079 — Толя, В-084 — Вова, Т-464 — Таша или Наташа, Ж-329 — Женя.

— За глаза — сколько влезет. Это я все равно пресечь не смогу. Хотя и не одобряю. Но в присутствии самого пациента подобная вольность может негативно повлиять на процесс восстановления памяти.

— Лев Игоревич, он же спит!

— Сильно сомневаюсь. — усмехнулся главврач. — Подъем, молодой человек! Ваше притворство неуместно.

Честно говоря, никогда не понимал разницы между Т-079 и Толей. Для меня что одно, что другое оставалось пустым звуком, не имевшим ни малейшего отклика в душе. Но я давно заметил, что обычные люди любят очеловечивать все вокруг и придумывать наиболее благозвучные, по их мнению, названия.

Как, например, Нарцес вместо НРЦЛНКС. Почему Нарце́с, а не Нарци́с? Почему не Нарцик? Наверное, чтобы это понять, нужно иметь меньше семи строк в диагнозе и эмоциональный фон отличный от садового шланга.

— Т-079, начался новый день, и у нас с вами сегодня большие планы. — трансформатором гудел надо мной начальник психушки. — Режим нарушать нельзя.

— Сами свой режим соблюдайте. — бросил я, не отрывая голову от подушки. — Мне до него дела нет. У меня сегодня выходной.

— Не пойдет. Мы же не хотим, чтобы вышло как в тот раз?

Как в тот раз я не хотел. У НРЦЛНКС имелись свои методы убеждения, и нужно быть полным идиотом, чтобы наступить на эти грабли дважды. Я же все-таки псих, а не идиот.

Нехотя открыл глаза. Я лежал в своей привычной палате. Сквозь ажурные занавески пробивались настойчивые солнечные лучи; на прикроватной тумбочке стояла ваза со свежими ромашками; с бледно-зеленой стены смотрел замызганный плакат с надписью: «Безумие — это когда все вокруг свихнулись, а ты один видишь правду. Или облака в форме слонов». Чуть ниже приписка: «В случае приступа гениальности — немедленно сообщить медсестре. Она даст печеньку». Печеньки правда давали. Даже вкусные. Но после них так сильно клонит в сон, что все последующие озарения я переживал в гордом одиночестве. И без сладкого.

Вообще, помнится, по началу, едва определив, что я не буйный, меня поместили в двухместную палату к тихому мужичку, мнившему себя Энштейном. Но всего за полдня мне удалось убедить его, что я Калигула, а он мой раб, после чего наши пути разошлись, а мне выделили отельные апартаменты. Вроде потом его еще пару лет «развивали» от раба до надсмотрщика, а к «Энштейну» он так и не вернулся.

Получается, я его вылечил.

Так почему я тогда до сих пор в дурацкой пижаме и тапочках, а не в халате поверх костюма, как у других врачей?

Вот и сейчас Лев Игоревич Корсаков нависал надо мной в своем любимом костюме двойке, рубашке цвета слоновой кости, в сером галстуке с геометрическим узором и в черных кожаных туфлях, начищенных до такой степени, что в них отражалась пылевые узоры на натяжном потолке.

Лев Игоревич — человек весьма специфический. После того инцидента он лично взялся за мое дело и выдвинул гипотезу, что я вовсе не лишен эмпатии, а наоборот обладаю даром сверхэмпатии, который скрывается за защитным механизмом, блокирующим поток эмоций окружающих. О чем и писал научную работу уже почти девять лет.

В частности, он сделал этот вывод на основании моей способности определять некоторые черты характеров людей по их внешности. Например, в нем самом я выделил твердую походку и идеально ровную осанку, выдававшие армейское прошлое; привычку держать в руках ручку или телескопическую указку я счел за признак внутренней собранности; легкий загар рассказал мне о любви к прогулкам на свежем воздухе; а отсутствие морщин на высоком гладком лбе намекнули на обыкновение держать эмоции под контролем. И это при возрасте где-то к шестидесяти.

Довершали же образ дорогие механические часы без лишних функций, простое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки и скрытый под рукавом браслет медицинского трекера. Возможно, в чужих мозгах Лев Игоревич копался мастерски, но собственное здоровье умудрился где-то запустить.

За годы знакомства