Он не спросил.

Зато спросил, чей вывод про лёд.

Я стоял на холодной тропе и понимал, что боюсь его — и одновременно, что он первый человек за шестнадцать лет, который разговаривал со мной так, будто у меня могут быть ответы.

Обе вещи были правдой.

Я пошёл домой, и всю дорогу у меня в голове крутилось одно.

Двадцать четыре дня.

Отец слушал молча.

Я выложил всё: карту, отметки по дням, границу, скорость, поправку на последние четыре дня.

Начертил углём на доске то, что запомнил. А запомнил я почти всё: смотрел на эту карту сотню ударов сердца, а для карты с цифрами это много.

Хельга стояла у стены и не перебивала. Мать села.

Когда я закончил, отец долго смотрел на доску.

— Двадцать четыре дня, — сказал он.

— Если скорость не вырастет ещё.

— А она вырастет?

— Она уже росла один раз, — сказал я. — Оснований думать, что перестанет, у меня нет.

Отец потёр лицо ладонью.

— Ты понимаешь, что это значит для Совета? — спросил он.

Я понимал. Я об этом думал всю дорогу от сушильных навесов.

Совет Фьордов через четыре дня. Съезжается не наш посёлок — съезжается весь клан.

Дома со всех шести берегов, сотни посёлков вдоль побережья, сотни тысяч человек. У каждого дома свои лодки, свои воды и свои давние счёты.

Я никогда там не был и до этой осени не очень понимал, зачем оно вообще нужно раз в десять лет.

Теперь понимал.

— Это значит, что говорить надо не о голосах, — сказал я. — Это значит, что через двадцать четыре дня мёртвая вода придёт сюда. А потом — южнее.

— Это значит больше, — сказал отец. — Подумай, кто нас предупредит.

Я открыл рот — и закрыл.

Севернее нас нет никого.

Это я знал всю жизнь, как знают, что вода мокрая.

Наш фьорд последний. Дальше — северная линия, семь вышек на день пути, и Плечо, за которым берег обрывается. Ни одного двора, ни одной лодки, ни одной живой души.

Все прочие посёлки клана — к югу. Сотни посёлков вдоль всего побережья, и от каждого до соседнего день-два пути, и все они узнают о беде тогда, когда она до них дойдёт.

— Мы первые, — сказал я.

— Мы первые, — повторил отец. — Всегда были. Об этом просто никто не думает, пока с севера не приходит что-то, кроме погоды.

Он встал.

— И вот что скверно, — сказал он. — Если она идёт на юг, то после нас будут Тресковый фьорд, потом Три Камня, потом весь средний берег. Это... — Он поискал слово и не нашёл. — Это очень много людей, Стейн.

Хельга у стены произнесла, ни к кому не обращаясь:

— На Совете будет одиннадцать домов только от нашего берега. А берегов у клана шесть.

Я никогда не считал, сколько нас всего. Не потому, что не умею считать, — просто мне это ни разу не было нужно.

Мой мир кончался горловиной фьорда. Всё, что за ней, существовало в виде слухов, историй у очага и слова «клан», которое звучало примерно как слово «небо».

Теперь я попробовал прикинуть — и бросил на середине, потому что получалось число, за которое я не мог поручиться, но которое начиналось не с тысяч.

— Отец, — сказал я.

— Знаю. — Он уже надевал куртку. — Я к Асгейру. И к Астрид.

Уже в дверях остановился.

— Стейн. Про то, что чужак позвал тебя завтра к туше, — не говори никому. Ни Рольфу, никому.

— Почему?

— Потому что послезавтра кто-нибудь скажет, что мальчик Хальвара ходил ночью к чужому, который пришёл с севера, — сказал отец. — И не соврёт.

Дверь закрылась.

Мать посмотрела на меня через стол.

— Он тебе понравился, — сказала она. Не спросила.

— Не знаю.

— Знаешь. — Она собирала со стола. — Я не про то, хороший он или плохой. Я про то, что у тебя лицо изменилось.

Я хотел возразить, но не нашёл чем.

Она была права. Я пять дней ходил с чувством, что весь посёлок смотрит на меня и молча складывает даты.

А потом пришёл человек, развернул на ветру лист с цифрами и спросил, чей это вывод.

Не «правда ли, что ты», не «а если это из-за тебя».

Чей вывод.

За шестнадцать лет мне такого вопроса не задавал никто.

Ночью я всё-таки поднялся на Плоский камень — первый раз после нападения.

Не для попытки. Просто посмотреть.

Отсюда фьорд лежал весь, и вода в нём была чёрная и гладкая, как всегда, и с этого расстояния ничего нельзя было сказать — живая она или уже нет.

Я сидел и думал не про тварей, не про Бродира и даже не про двадцать четыре дня.

Я думал про сухую обувь.

Человек идёт двое суток по плохой тропе за Плечом, потом четыре дня по берегу под дождём — и приходит в сухом.

Севернее нас нет ни одного двора, и всё, что придёт, придёт сначала к нам.

Ровная линия льда на горизонте.

Тропа, которой нет.

Я складывал это и так и эдак, и картинка не собиралась ни в одну сторону, и в этом было что-то почти приятное — потому что впервые за много дней у меня были не только чувства, а хоть какие-то факты.

Даже если каждый из них по отдельности ничего не значил.

Даже если человек, принёсший их, пугал меня до холода в спине.

Утром я должен был встретиться с ним у туши.

Я взял с собой сажень, отвес, сверло и три чистые дощечки.

Глава 12. Мера

Тушу держали на камнях за лодочными сараями, под парусиной, придавленной по углам.

Жечь её собирались в тот же день после полудня. Держать дольше было нельзя: она уже пахла, и не только той минеральной сыростью, а обычно и скверно.

Асгейр дал нам время до полудня. Разрешения он не спрашивал ни у кого и, кажется, нарочно сделал так, чтобы спрашивать было не у кого.

Кассий пришёл первым.

Он стоял у камней, отвернув край парусины, и смотрел на неё.

Не морщился. Я потом отметил и это: любой человек, впервые подойдя к шестидневной туше, хотя бы раз меняется в лице.

— Ты принёс,