сказать это может он, а его слово стоит меньше, чем слово Гудрун.

— А если бы сказал Асгейр?

Я открыл рот и закрыл.

Рольф смотрел на меня снизу вверх с тем выражением, с каким смотрят люди, которые редко бывают правы и очень удивляются, когда это случается.

— Асгейр там был, — сказал он. — Он же вам дал время до полудня. Значит, он рядом ходил. Значит, он это мог услышать.

— Рольф.

— Что?

— Ты сейчас, не вставая с камня, придумал то, до чего я не додумался за весь день.

— Это потому что ты весь день думал про тварь, — сказал Рольф с достоинством, — а я весь день сидел без дела и думал про людей. Это разные работы.

Он встал и отряхнулся.

— Ты завтра куда-то уходишь? — спросил он уже у калитки.

— На юг. На два дня.

— С ним?

— С ним.

Рольф подумал.

— Ладно, — сказал он. — Только вернись до Совета. Отцу твоему будет плохо одному.

И ушёл.

Отец сказал «иди» быстрее, чем я успел выстроить всю заготовленную речь.

— Асгейр за него ручается, — сказал он. — Астрид тоже, а Астрид не ручается ни за кого.

— И тебя не беспокоит, что он с севера пришёл?

— Беспокоит. — Отец затягивал узел на шкоте. — Но меня сейчас больше беспокоит, что через три дня Совет, а я не знаю, что там говорить. И если ты вернёшься с чем-то, чего у нас сейчас нет, у меня хотя бы будет что положить на стол, кроме страха.

Он затянул узел.

— И вот что, Стейн. — Он поднял глаза. — Ты за эти два дня разговаривал с ним больше, чем со мной за всё лето. Я не в обиде. Я просто говорю, что вижу.

Я не знал, что ответить.

— Он задаёт правильные вопросы, — сказал я наконец.

— Знаю, — сказал отец. — Это я тоже вижу.

Он вернулся к работе.

— Иди спать. До рассвета немного осталось.

Я лёг и долго не мог заснуть, и последняя мысль перед сном была не про мёртвую воду и не про Совет.

Она была про то, что за один день у меня появился второй список.

В первом — сухая обувь, гряда, глаза, «у нас дома не едят», слово «сказал», записанное отдельно от чисел.

Во втором — «чей это вывод», «ты не отбросил вывод, который тебе не понравился», «одно измерение — это не измерение».

Оба списка были про одного человека.

И я не знал, что с этим делать.

Глава 13. Живая вода

Вышли до рассвета, как он и сказал.

Идти на юг вдоль берега проще, чем на север: тропа шире, местами даже видно, что её кто-то когда-то ровнял. По ней ходят к соседям — до Трескового фьорда день пути, если не жалеть ног.

Первые часа два мы шли молча.

Я к этому был готов и, честно говоря, рад: за последние дни у меня накопилось столько чужих слов, что своих не осталось.

Кассий молчал по другой причине. Он шёл и считал шаги. Я это понял на первом привале, когда он, не глядя ни на что, сказал: «Четыре версты с четвертью», — и записал.

— Вы считаете шаги?

— Не считаю. — Он убрал дощечку. — Просто знаю.

— Как?

— Как ты знаешь, что доска сырая.

Я подумал и решил, что ответ исчерпывающий.

Через час после привала тропа пошла вверх, отошла от воды, и мы вышли на седловину, где начинался стужень.

Я остановился.

Это происходит со мной каждый раз, сколько бы я туда ни ходил, и я перестал с этим бороться примерно на третий год.

Стужень не выглядит красиво. Он вообще ничем не выглядит.

Низкий, кривой, серо-бурый, с редкой хвоей, стоит на голом камне враскоряку и цепляется корнями за трещины. Рядом с южной сосной — нищий рядом с купцом.

За то дерево, что стояло передо мной, в Тресковом фьорде дали бы столько, что хватило бы кормить наш двор всю зиму.

— Что это? — спросил Кассий.

— Стужень.

Я подошёл, положил ладонь.

И вот здесь я, наверное, впервые за всю дорогу забыл про мёртвую воду, про Совет и про Бродира.

Дерево отвечало медленно. Оно всегда отвечает медленно — не потому, что глухое, а потому что внутри всё плотное и мелкое, годовые слои в волос толщиной.

Сосна под ладонью — как разговор: сразу понятно, где что. Стужень — как человек, который думает, прежде чем ответить.

Ему было лет двести. Может, больше. По толщине — в обхват, не больше, а по слоям выходило двести с лишним.

— Он растёт на палец в десять лет, — сказал я. — На этом камне и на этом ветру. Ниже по склону, где земля, он бы рос быстрее, но там он не растёт вообще — не выносит соседей, глушат.

Кассий обошёл дерево кругом.

— И зачем он нужен?

— Кили, — сказал я. — Только кили и штевни. На всё остальное сосна.

— Почему?

Я задумался, как объяснить.

— Возьмите доску сосны и доску стуженя одной толщины, — сказал я. — Сосну можно согнуть. Стужень не согнётся — он раньше сломается. Плохое дерево, скажете вы. А теперь окуните обе в воду, вытащите, высушите, окуните снова. И так двадцать лет.

— Сосна пойдёт.

— Сосна пойдёт. Разбухнет, ссохнется, разбухнет — и в какой-то год даст трещину, и вы её не увидите, пока не станет поздно. — Я убрал ладонь. — А стуженю всё равно. Он двести лет так и живёт: мокро-сухо, мокро-сухо, мороз. Ему больше нечего бояться.

— Значит, он не крепче, — сказал Кассий. — Он просто уже всё это видел.

Я посмотрел на него.

Это было ровно то, что я имел в виду, и ровно то, что я сам так и не сумел сформулировать, хотя и думал об этом, иногда.

— Да, — сказал я. — Именно.

Мы шли, и он спрашивал.

Не так, как спрашивают взрослые. Взрослые спрашивают, чтобы проверить, знаешь ли ты; или чтобы объяснить тебе, как правильно; или из вежливости, не слушая ответа.

Кассий спрашивал, потому что не знал.

Меня.

Шестнадцатилетнего подмастерья, которому в собственном посёлке доску подают не сразу.

— Сколько ждёт