воображением. Она могла сказать тебе что угодно. Садись. Ешь.

Я не села.

— Есть не хочешь? Хорошо. Как ты себя чувствуешь? — спросил Демир, его тон стал нарочито заботливым.

— А ты? — ответила я. — Как твоя рука? Не чувствуешь ничего странного? Ни жжения, ни боли?

— Карина, ты перегрелась. О чем ты говоришь? Выпей воды, приди в себя.

— Тебя вчера укусила моя змея. Я видела это сама.

— Какая прелестная фантазия, — он откинулся на спинку стула, мрачно усмехнувшись. — Но я не собираюсь обсуждать твои галлюцинации за завтраком.

— Это не галлюцинации, — прошептала я. — Ты что-то скрываешь. Ты всё время что-то скрываешь.

— Я скрываю только то, что тебе знать не нужно, — он взял стакан с кофе и сделал глоток, не сводя с меня глаз. — Это мои дела. А тебе нужно поесть и прийти в себя перед работой. Освобождать тебя от неё я не собираюсь. Время у нас ограничено.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас либо наброшусь на него с кулаками, либо уйду. Победило второе.

— Спасибо. Я не голодна, — сказала я, разворачиваясь.

— Куда ты? — его голос стал резче.

— У меня нет времени кофе распивать. Сам сказал. Мне надо работать.

Я уже взялась за перила лестницы, когда он произнёс с лёгкой насмешкой:

— Когда нравится то, что делаешь, это не работа.

Я замерла, обернулась. Он сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на меня с вызовом.

— Не смотри так, джаным, — он пожал плечами. — Я не твой враг. Хотел вот взять тебя с собой на открытие новой галереи в Афинах, но ты захворала. Придётся одному ехать. Надеюсь, ты не будешь тут скучать без меня?

Я промолчала, развернулась и побежала вверх по лестнице.

На лестничном пролёте между вторым и третьим этажом я остановилась отдышаться и подняла голову.

Там, выше, была та самая запретная дверь из тёмного дерева. Она была приоткрыта. Я вглядывалась в узкую полоску темноты, и меня непреодолимо тянуло туда, будто кто-то звал по имени.

Я сделала шаг вверх, потом ещё один, но внутренний голос закричал: «Карина, не смей!».

Я развернулась и побежала вниз, к себе. Вчерашнего наказания от Демира мне хватило сполна. Что он сделает со мной, если узнает, что я была в запретной зоне, я не хотела.

В спальне я распахнула окна. Солёный ветер с Босфора ворвался внутрь, зашевелил шторы, принёс запах моря и цветущих акаций. Внизу Сабри поливал розы, напевая старую турецкую песню.

Я взяла альбом, села в кресло у окна и начала рисовать. Карандаш двигался легко — сначала сад, потом Босфор, потом дом, а потом его лицо. Демир на рисунке сидел за столом, пил кофе, а в его глазах была черная дыра, в которую я боялась заглянуть, потому что затянет с концами.

Я отложила альбом, закатала рукав пижамы и провела пальцем по змее — от хвоста к голове.

Никакого жжения, никакого движения.

— Спасибо, — прошептала я, не зная, за что благодарю. За то, что защитила? За то, что укусила его? Или за то, что напомнила — во мне есть сила, о которой я не подозревала.

Мне показалось, что змея чуть сжалась на руке. Я моргнула — и снова неподвижность.

В дверь неожиданно постучали. Зейнеп внесла поднос с кофе, молоком, рахат-лукумом и пахлавой, сказала, что эфенди наказал принести мне это сюда.

Её взгляд упал на мою руку, и она зашептала «харам, харам, харам», пятясь к двери. Я спросила, куда делась Фатма и почему она вчера сунула мне амулет, но Зейнеп выпалила «не знаю, меня там не было» и выбежала в коридор. Я закатила глаза, сделала глоток кофе и вернулась к альбому.

Я рисовала долго. Солнце поднялось выше, чайки кричали за окном, муэдзин призывал к молитве. Я отвлеклась, выпила ещё кофе, съела пахлаву и в какой-то момент задремала.

— …Güzel, — раздался голос совсем рядом.

19

19

19

Я повела плечом, лямка майки съехала. Сквозь сон я не сразу поняла, что происходит. Открыла глаза, когда услышала, как кто-то опустился в соседнее кресло.

Демир. Пришел ко мне.

Он смотрел на кусочек выглядывающего бюстгальтера, потом вытянул руку и спустил лямку моего топа ещё ниже. Майка соскользнула по плечу и открыла грудь. Он сидел и смотрел на неё, а я не мешала. Меня очень тянуло в сон.

— Я думала, ты уже уехал, — прошептала я, не открывая глаз. — В Афины, нет?

— Не смог оставить тебя неудовлетворённой, — он отодвинулся, сел боком и просунул большой палец между кружевной лямкой и моей кожей. От прикосновения меня пробила дрожь. Сон как рукой сняло.

— Ты не против? — спросил он, опуская палец ниже и подсовывая другие под кружево.

— Почему я не могу сказать тебе нет, — ответила я с полузакрытыми глазами. — Каждый раз, когда ты рядом, я будто перестаю думать. Будто ты отключаешь мне мозг одним своим присутствием.

— Это не я, джаным. Это ты сама себе разрешаешь не думать рядом со мной. Очень зря.

Его рука опускалась к моей груди, и я видела, как в его глазах загорается желание. Он сжал сосок и покрутил его в пальцах, а свободной рукой взял меня за шею — будто знал, что я хочу именно так. Наклонился и прикусил сосок через кружево. Я тихо всхлипнула.

— Потому что это моё, — прошептал он, отрываясь. — Каждый сантиметр твоей кожи.

От этого хриплого тона у меня вырвался тихий стон. Демир стянул майку с моих плеч, и она упала на талию. Отодвинул бюстгальтер, припал губами к обнажённому соску. Всё внутри пульсировало. Я представила, как он срывает с меня брюки и берёт сзади, цепляясь за кружево трусиков.

Я запустила руку ему в волосы и прижала к себе.

— Пожалуйста, укуси сильнее, — прошептала я.

Он тут же сорвал с меня лифчик и жадно впился зубами в грудь, посасывая и покусывая. Волна желания накрыла меня с головой, я подняла его голову за волосы и позволила губам найти мои, потом легонько оттянула назад, чтобы посмотреть в глаза. Его зрачки расширились, вид был вражески-одержимым.

— Мысль о том, что сейчас происходит у тебя между ног, сводит меня с ума, джаным, — прорычал он, и его дыхание