Демир посмотрел вниз, потом перевёл взгляд на меня. Его лицо не дрогнуло.

— Что это, Демир? Что у тебя на груди?

— Это царапина, — он пожал плечами и отвёл взгляд к окну. — Я задел ветку в саду вчера. Ничего серьёзного.

— Ветку? — я повысила голос. — Ты хочешь, чтобы я поверила, что ветка оставила два прокола на твоей коже? Демир, посмотри на меня.

Он не смотрел. Смотрел в окно, на огни Стамбула, мерцающие за стеклом.

— Джаным, что ты хочешь от меня?

— Чтобы ты признался! Ты не веришь мне, — негодовала я. — Или делаешь вид, что не веришь. Но я видела, как змея ожила. Как она выползла из моей руки. Как она укусила тебя.

— Карина, — он наконец повернулся. — Я верю в то, что вижу. А я вижу девушку, которая почти не спала последние дни, перелетела из Петербурга в Стамбул, пережила тепловой удар и теперь страдает от галлюцинаций.

— Галлюцинаций? — я отшатнулась от него. — Ты называешь это галлюцинациями?

— А как ещё назвать ожившую татуировку с твоих слов? — он скрестил руки на груди, закрывая укус. — Змея, которая выползла из твоей руки и укусила меня. Прости, но это звучит как бред. Как сценарий плохого фильма ужасов.

— Это правда! — я сжала кулаки. — Ты сам видел! Ты дёрнулся, когда она укусила тебя!

— Я дёрнулся, потому что ты меня толкнула, — ответил он. — И обожглась о горячую воду. У тебя началась истерика. Ты кричала, что змея живая. Я испугался за твоё здоровье.

— Обожглась? — я рассмеялась — нервно, сбито. — Ты сам включил горячую воду, когда хотел стереть мои тату. Ты сам тёр мою кожу мочалкой. Ты называешь это заботой о моём здоровье?

— Я пытался привести тебя в чувство. Ты была в истерике. Ты не контролировала себя.

— Ты просто всё отрицаешь, — я покачала головой. — Всё, что не укладывается в твою картину мира, ты называешь бредом. Но я видела это. Я чувствовала это.

— Ничего не было, — отрезал он. — Всё это твоё бурное воображение. Ты слишком много работаешь, слишком мало спишь, слишком много переживаешь. Тебе нужен отдых, а не поиски демонов в каждой тени.

Он говорил так убедительно, что я на секунду усомнилась в себе. А вдруг и правда показалось? Вдруг это был тепловой удар?

Но нет — я помнила, как змея двигалась. Помнила, как её чешуя переливалась. Помнила, как она впилась в его плечо.

— Нет, — я тихо замотала головой. — Ты всё видел, но просто не признаешь этого. Демир, ты хочешь, чтобы я сошла с ума?

Он смотрел на меня с жалостью.

— Ты хочешь знать, желаю ли я тебе зла? — спросил он тихо.

— Да. Скажи мне правду.

Он усмехнулся — горько, с какой-то обречённостью.

— Судя по твоим татуировкам и по тому, как ты себя ведёшь, только ты сама себе желаешь зла, Карина. Ты врёшь себе о своих чувствах. Ты бежишь от себя. Ты — своё собственное проклятие.

Я отшатнулась, будто он ударил меня.

— Как ты смеешь?

— Ты спросила — я ответил, — он развернулся, взял со столика свой телефон и направился к двери. — Спокойной ночи.

— Это всё, что ты можешь сказать? — крикнула я ему в спину. — «Спокойной ночи»?

Он остановился у порога, но не обернулся.

— Иногда этого достаточно, — сказал он, и дверь за ним закрылась.

22

22

22

За окном кричали чайки, солнце уже стояло высоко, и когда я взглянула на часы, оказалось, что стрелки перевалили за десять. Я проспала почти до обеда, и это было непривычно — тело ещё помнило ночную близость, но просыпаться одной оказалось горько.

Я встала, натянула джинсы и простую белую футболку, собрала волосы в хвост и ограничилась тушью. Сегодня предстояло работать в общей студии, и мне не хотелось выглядеть так, будто я стараюсь произвести впечатление.

На кухне было пусто, только тихо гудел холодильник. Зейнеп оставила завтрак под крышкой: слоёный бёрек, белый сыр, маслины и высокий стакан свежевыжатого апельсинового сока.

Я быстро всё съела, стоя у стойки, запила соком и выбежала на улицу, где меня уже ждал Лука.

Всю дорогу до офиса я молча смотрела в окно. Стамбул жил насыщенной жизнью: торговцы выкрикивали цены на фрукты, мальчишки бегали между машинами, женщины в платках несли сумки с овощами, и над всем этим плыл запах жареных каштанов и морской соли.

Я вдруг остро почувствовала, что я здесь чужая, и это ощущение одновременно пугало и заводило. Смогла бы я прижиться в этом месте?

Студия Османоглу гудела во всю, когда я вошла. Все уже работали, общались и пили кофе. Эльвин колдовала над своей абстракцией — яркие пятна красного и чёрного сталкивались на холсте, создавая хаос, который каким-то образом выглядел гармоничным. Себастьян в своём неизменном розовом пиджаке рисовал что-то фантазийное: драконы, крылья, замки в облаках. Ариф, молчаливый и сосредоточенный, работал над классическим портретом молодого парня с восточными чертами лица. Лейла возилась с фовизмом — её холст выделялся жёлтым и зелёным, и я не могла понять, что именно она рисует, но это выглядело интересно.

— Карина, иди сюда, я заняла тебе место рядом, — Эльвин помахала мне рукой.

Я подошла и благодарно кивнула. Мой мольберт стоял у окна, свет падал мягко и рассеянно, создавая глубину. На столике лежали чистые холсты, краски, кисти, уголь. Я спросила, какая сегодня тема, и Эльвин, не отрываясь от своего буйства красок, ответила:

— Свободная. Демир-бей сказал рисовать что угодно, лишь бы с душой. Без цензуры.

— А он сам придёт? — равнодушно спросила я, но, кажется, не слишком преуспела в этом притворстве.

— Придёт, — Эльвин улыбнулась с понимающей усмешкой. — Обычно заглядывает ближе к обеду проверить, как мы работаем. А может, и не только проверить. Он любит смотреть, как мы мучаемся над холстами. Говорит, это вдохновляет его. Своего рода вампир, согласись.

Я хмыкнула и взяла уголь. Руки заработали, не дожидаясь команды мозга. Сначала появился изгиб спины, поворот головы, пальцы, сжимающие простыню, потом тени, свет, детали.

Через час на холсте лежала женщина — расслабленная, счастливая, с лёгкой улыбкой на губах. Я рисовала себя