— Пройдёт. Только не за неделю. Обыкновенно человек обвыкается недели за три: кто-то раньше, кто-то позже. Это не я придумал, так у всех устроено.

— Три недели, — повторил он.

— Считайте вместе со мной. Нынче тридцатое июля. Выходим двадцать шестого августа. До Портсмута идти недели три. Ваши три недели истекают где-то в море, на подходе к Англии.

Он поднял на меня глаза, и я увидел, как до него доходит.

— Стало быть, я успею.

— Стало быть, успеете. Ежели с нынешнего дня станете делать по-моему, а не по-своему.

Матюшкин встал. Постоял, держась за переборку, и вдруг поклонился мне неожиданно низко.

— Ваше благородие, вы что?

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы первый человек на этом корабле, который говорил со мной не как с дитятей.

— Ступайте спать. И сухарь возьмите вон там, в жестянке. Погрызите, прежде чем лечь.

Он взял сухарь и ушёл, а я ещё посидел над свечой.

Успеет он или не успеет, я не знал. Морская болезнь — дело такое, что гарантий не даёт никто. Зато я твёрдо знал другое.

Он перестал быть один, и это уже половина успеха.

* * *

Наутро ветер лёг совсем.

Рейд стоял как зеркало, шлюп не шевелился, и я поднял Скородумова затемно. Иван Иванович был на берегу, а штиль ждать не станет.

— Владимир Гаврилович, палуба стоит. Пойдёмте глаз доделаем.

Он поднялся сразу и слова поперёк не сказал, что мне понравилось.

Исакова мы вывели на свет под люк, размотали повязку и усадили. Глаз за два дня успокоился, краснота сошла, а окалина, как я и рассчитывал, вышла вместе с отёком. Осталось то, чего я Скородумову не досказал: ободок ржавчины на роговице.

Вот его-то и надо было снять чисто.

Работали мы вдвоём и хорошо. Он держал веки и свечу, я скоблил, и оба молчали, а когда говорили, то в полслова. За два дня мы притёрлись друг к другу так, будто работали вместе год.

— Ловко, — сказал Скородумов, когда я закончил. — Вы этому где учились?

— Много читал.

— Ну-ну, — сказал он и хмыкнул; и хмыкнул весело, а не зло.

Утро вообще вышло славное. Он рассказывал, как на «Диане» варили мазь из того, что нашлось. Я слушал, а Прошка подавал воду и таращился на нас обоих. К завтраку мы отпустили Исакова с наказом беречься неделю. И матрос кланялся нам обоим сразу.

Хороший он человек, Скородумов. Толковый, весёлый, руки во многом лучше моих. Просто опыт у нас разный. Я работал всю жизнь в больнице, а он на корабле.

Однако по вечерам Скородумова будто подменили.

Заметил я это ещё за несколько дней до того и всякий раз откладывал разговор, потому что придраться было решительно не к чему. Но вечером Скородумов делался другим человеком. Отвечал односложно. Уходил куда-то на нижнюю палубу и подолгу не показывался. Взгляда не держал, глядел мимо и говорил медленнее, тщательнее выговаривая слова, как говорят люди, которые следят за собственной речью, чтобы не оступиться.

Один раз он прошёл мимо меня в темноте, и мне почудился знакомый запах.

Всего лишь почудился, потому что в лазарете стояли и уксус, и камфорный спирт, и моя известь, и хлебное вино в склянке. Тут вечно чем-нибудь тянуло.

Я стоял и смотрел ему вслед, и в голове у меня медленно возникла мысль, которую я тут же и отбросил.

Оснований у меня не было. Человек работает лучше многих, ни разу не подвёл, ни одного упрёка. Мало ли отчего люди к вечеру устают и мрачнеют.

Отбросил и пошёл спать.

Но заметку в тетради сделал.

* * *

Пять дней прошли в работе, и прошли они быстро.

Матюшкин делал по-моему. Первые два дня было мучительно смотреть, как он стоит на юте, серый, вцепившись в поручень, и глядит на кронштадтские берега. Литке, надо отдать ему должное, всё понял с полуслова и стал грузить волонтёра работой. На третий день Матюшкин съел сухарь и не отдал его обратно. На пятый он сам подошёл ко мне и сказал, что вчера продержался до вечера.

Смеяться над ним действительно перестали.

С берега шли партии добора. Людей присылали по десять, по пятнадцать, из экипажей и из рекрутских, и всякую партию полагалось свидетельствовать. Иван Иванович смотрел их бегло, а я стоял рядом с ведомостью и смотрел внимательно, потому что мне этих людей потом два года наблюдать и лечить от самых разных болезней.

Известь из Петербурга не пришла.

А Завалишин ездил на берег. При мне ещё дважды за эти пять дней, и всякий раз с папкой, и всякий раз ничего не объясняя. Вернувшись, запирался со своими тетрадями и был мрачен.

Что он там делает, я не понимал совершенно. Своих дел у человека может быть сколько угодно, но человек, который перед двухлетним плаванием мотается на берег через день с бумагами, чем-то занят всерьёз.

И среди всего этого я наконец-то разобрался в главном.

Разбирался я долго и по крохам. Кое-что услышал в кают-компании, куда меня опять позвали менять повязку гардемарину. Кое-что вытянул из Литке, который про Компанию говорил охотно и с жаром. Кое-что сказал Прошка, знающий всё и всегда. А остальное я вытащил из собственной памяти, из книг прошлой жизни, которые читал когда-то ради удовольствия.

И картина сложилась такая, что мне стало нехорошо.

Российско-Американская Компания оказалась вовсе не купеческим домом и не артелью промышленников, как я поначалу думал. Это монополия с государевой привилегией, дарованной ещё при покойном императоре Павле. Ей одной дано право промысла, торговли и всякого владения на северо-западных берегах Америки, на Алеутских островах и на Курилах. Со своими кораблями, со своими крепостями, со своей властью и со своим войском.

Акции её держат люди, которых в Петербурге называть вслух не всегда удобно, и от этого было совсем неуютно. Вельможи, сановники, лица при дворе. Государь, сказывают, тоже пайщик.

Управляет колониями Александр Андреевич Баранов. Сидит он в Ново-Архангельске почти тридцать лет, и власть у него там такая, какой ни у одного губернатора в России нет. До Петербурга оттуда год пути в один конец, и всё это время Баранов сам себе и закон, и суд, и казна.

Колонии держатся на промысле морского зверя, и промышляют главным образом алеуты; о том же, как их к этому склоняют, до столицы доходят слухи один хуже другого. Я эти слухи слышал ещё в прошлой жизни, только в книгах они назывались иначе. Хлеба там своего нет, всё привозное. Колонии сидят на подвозе.