раза, и мизинец при этом мелко дрожал.

Мелочь. Человек мог отлежать руку. Я бы и не отметил, но привык отмечать всё подряд.

Надо запомнить.

* * *

Ивана Ивановича я застал уже в шинели.

Он собирал бумаги со стола, складывал их в кожаную папку и делал это быстро, не глядя ни на меня, ни на Прошку.

— Уезжаете?

— На берег, — коротко сказал лекарь. — По делу.

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Надолго ли, Иван Иванович? Мне бы знать, ежели больные появятся.

— Не знаю. — Он щёлкнул застёжкой. — Может, к вечеру, может, завтра.

Он оглядел мой лазарет, задержался взглядом на бочонке с известью у переборки, поморщился и договорил уже у трапа.

— Лазарет оставляю на вас. Вы подлекарь, а Скородумов фельдшер. Так что отвечать вам.

Красиво сказано. Если что случится, виноват буду я один. А если обойдётся, то распоряжался всё равно он.

Шинель мелькнула в люке, и на палубе застучали сапоги.

Прошка вынырнул из-за занавески и посмотрел на меня.

— Уехал.

— Вижу. Часто он так?

— Дык. — Служитель поскрёб в затылке. — На неделе третий раз. И всё бумаги с собой берёт.

Третий раз на неделе. Ну что ж, у всякого свои дела на берегу. Особенно у того, кто дёргается при слове «записать».

* * *

К полудню задуло с запада.

Большой рейд, как я уже знал, лежал открытым, и ветру там было где разгуляться. Шлюп на якоре стало забирать боком, и по палубе пошла та мелкая злая качка, при которой ничего страшного не делается, зато работать неудобно решительно всем.

Наверху шла обтяжка такелажа. Люди Евдокимова разносили тали, где-то стучали по железу, и в этом стуке я услышал крик.

Кричали коротко, одним голосом, как кричат от неожиданной боли.

Наверх мы взлетели вдвоём, я и Скородумов, и почти одновременно.

Матрос сидел на палубе, зажимая правый глаз ладонью, и раскачивался. Двое держали его за плечи, а третий отнимал руку от лица, и вот это мне не понравилось сразу.

— Не тронь! — гаркнул я, ещё не добежав. — Руки убрал!

— Михей Исаков, вашбродь, — доложил кто-то сбоку. — Окалиной ему в глаз стрельнуло, зубилом били.

Мы опустились рядом с ним.

— Веди в лазарет, — сказал Скородумов. — Тут и не разглядишь ничего.

С этим я спорить не стал.

Внизу мы усадили Исакова на сундук у самого света, под люком. Он тянул руку к лицу всякий раз, как её отпускали, и я в конце концов велел ему сесть на кисти.

— Слушай меня, братец. Тереть нельзя. Разотрёшь, и мы тебе ничем не поможем.

— Дык жжёт, вашбродь! — Он замотал головой. — Ровно уголь в нём сидит.

Скородумов уже налил в плошку тёплой воды и скручивал жгутик из корпии.

— Промоем да выберем, — сказал он деловито. — Я эдакого добра с полсотни повытаскивал. Верхнее веко выверну, там она и сидит, у самого хряща.

Он говорил спокойно и уверенно, и уверенность эта была заработанная. Он действительно повытаскивал их с полсотни, и я это слышал.

— Промоем непременно, — согласился я. — А после дозвольте мне поглядеть прежде, чем брать.

— Да чего там глядеть.

— А вот того, Владимир Гаврилович, что окалина не соринка.

Он поднял на меня глаза.

Я говорил тихо, потому что орать тут было незачем. Мы были равные по чину. Приказать друг другу не могли.

— Соринка сверху лежит и катается. А окалина летит горячая и острая. И она втыкается. Ежели она села в самой роговой оболочке, а мы её станем корпией сгонять да ланцетом поддевать, при качке и при свече, то мы ему глаз проткнём. И останется он на всю жизнь одноглазым, а мы с вами оба под ответом.

— На «Диане» я ланцетом брал, и ничего.

— И слава богу. — Я не отвёл глаз. — А ещё бывает, что её под веком нет вовсе. Вышла сама, а резь осталась от царапины. И тогда мы с вами будем полчаса ковырять здоровое веко и наковыряем беду на пустом месте. Или бывает, что их две.

Скородумов помолчал.

— Две, — повторил он. — Это как же вы наперёд знаете?

— Не знаю. Я предлагаю поглядеть.

Вот тут был самый тонкий момент. Ежели бы он упёрся, мне бы пришлось спорить при матросе, а это хуже всего.

— Ну поглядите, — сказал он наконец и отставил плошку. — Погляжу и я, что вы такое умеете.

Сперва мы промыли глаз.

Я лил тёплую воду от наружного угла к внутреннему, велев Исакову держать глаз открытым сколько может. Вода текла вместе со слезой, матрос дёргался, а Скородумов держал ему голову.

Потом я взял свечу.

— Владимир Гаврилович, свечу держите не перед лицом, а сбоку. Ближе и чуть снизу.

— Это ещё зачем?

— Затем, что прямой свет плоско ложится и на роговице ничего не разберёшь. А косой луч всякую неровность показывает тенью.

Он повёл свечу вбок, и я наклонился.

И увидел.

На роговице, чуть ниже и правее середины, я разглядел тёмную точку, и от неё в косом свете тянулась крохотная тень. А вокруг точки лежал тонкий мутноватый венчик.

Венчик этот я знал хорошо. Железо в глазу ржавеет быстро, и ободок вокруг него ясно мне говорил, что окалина въелась крепко.

В моё время её бы убрали за пять минут — с щелевой лампой, каплями и бором. Здесь у меня качка, свечка и ланцет для кровопускания. Значит, не сейчас. А сейчас — покой, повязку и ждать берега или штиля.

— Держите свечу. Теперь — веко.

Верхнее веко я вывернул, как положено, велев Исакову смотреть вниз. Отогнул край, завернул до самой складки и провёл взглядом по всей внутренней поверхности — от угла до угла.

Вторая была там.

Чёрная крупинка сидела в бороздке у самого верхнего края хряща, куда всякая дрянь и забивается; и с первого взгляда я её не разглядел бы вовсе.

— Вот она, ваша, — сказал я. — Владимир Гаврилович, снимайте. У вас рука вернее.

Он коротко взглянул на меня, свернул жгутик потоньше и снял крупинку с первого касания, чисто и мягко, не задев ничего вокруг.

Работа была хорошая. Я бы так не сумел, у меня нет его тысячи повторений.

— Полегчало? — спросил он матроса.

Исаков поморгал, помедлил и помотал головой.

— Легче, вашбродь, а всё едино сидит. Ровно песчинка под самым зрачком.

— Она и сидит, — сказал я. — Только вторая, и не под веком, а в самой роговице. Вот её мы трогать не станем.

Скородумов выпрямился.

— Как это не станем?

— А вот так. Она вошла неглубоко, вокруг неё уже ободок.