что, пожалуй, делает не лучший жизненный выбор, но такого рода соображения отпадают, стоит тебе решиться позволить, чтобы тебя вели два волшебных говорящих ворона.

Однажды она чувствует Волка — этот другой непременный атрибут книжных сказок. Её чувствуют ноги, будто он движется сквозь землю. Деревья его скрывают, хотя они слишком редки и голы, чтобы укрыть даже такую девочку, как Лифф. Она останавливается как вкопанная, потому что отношения девочки с Ведьмой могут быть непростыми, а вот у Волка наверняка есть для неё лишь одно применение. На Имире волков нет. Да и на Земле волков не было ещё задолго до того, как «Энкиду» отправился в путь. Только они уцепились и остались в историях, и вот они здесь, выпрыгивают из её сознания в холмы. Он голоден, и если не по ней, то она не знает, по кому.

Готи и Гетли склоняют к ней головы набок.

— Мы опаздываем, — говорит она, а он добавляет: — Идём. — У Лифф случается миг головокружения, потому что они, птицы в человеческой коже, прямиком из тех же историй, не знают, что там, снаружи, Волк. Он почему-то больше из её мира, чем из их.

Пещера там, как она и знала, что будет. Расщелина между камнями в ложбине, из неё вытекает ручей и прорезает собственную маленькую тропку. Не ту тропу, что ведёт домой, но такую, по которой она могла бы идти и не заблудиться, если что. У самого устья пещеры в землю вросла одна большая каменная плита, которую ручей огибает. Её сточило и отполировало гладко настолько, что Лифф видит в ней своё отражение. Сколько лет, десятилетий и поколений нужно, чтобы натереть этот сияющий блеск, сточить её ровной настолько, чтобы на ней рисовать? Потому что кто-то на ней рисовал — или, может, писал. Знаки, что она там видит, — нечто среднее между тем и другим; фантастическая писанина, которая кажется в равной мере и расчётом, и повествованием, где автор вышел за пределы всяких чисел или букв, знакомых Лифф. Очень сильно чувство, что кто-то отчаянно силится выразить понятия куда более далёкие, чем всё, что Лифф известно. Как и глубокая расколотость ума — осколки и обрывки письма расставлены под всеми углами, зазубренные, сталкивающиеся. Камень цел, но зеркало разбито.

В отражениях Готи и Гетли всё ещё птицы, хотя она может взглянуть на них и увидеть их резкие человеческие лица. Затем в зеркале появляется ещё одно лицо, женское, и это в точности то же лицо, только вверх ногами, когда Лифф поднимает взгляд и встречается глазами с Ведьмой.

Она высока и куда бледнее всех, кого Лифф когда-либо знала. Волосы у неё короткие и тёмные, кожа гладкая, но есть в ней ощущение возраста, усталость вокруг глаз и внутри глаз. На ней тёмная одежда незнакомого кроя и незнакомых тканей — не рваньё книжных ведьм, а просто одежда, какой никто никогда не носил. Лифф достаточно смышлёна, чтобы подумать: Если бы мне это снилось, она была бы такой, как они в книге, — и тогда понимает, что Ведьма настоящая.

Настоящая, но не рада её видеть. Вышла, надо думать, свериться со своим волшебным зеркалом — и обнаружила девочку, поджидающую у порога. Может, для ведьмы это означает дармовой обед.

— Это что такое? — спрашивает она птиц, и голос у неё суровый и резкий, а слова она произносит странно, с чудны́м вывертом на гласных и обрубленностью на согласных.

— Девочка, — сообщает Готи.

— Какая девочка?

— Мы встречались. Девочка. Одна девочка. Из колонии.

— Она может помочь, — добавляет Гетли. — Мы подумали, что возможно, что она может суметь помочь.

— Это ты подумал, — уличает Готи.

— Да, я подумал.

Ведьма переводит взгляд с фамильяров на Лифф с некоторой досадой.

— Что тебе нужно? — спрашивает она, говоря медленно и громко, будто Лифф — дурочка.

— Мне нужен мой дед, — говорит ей Лифф.

Женщина не знает, что с этим делать. На миг её лицо, каким бы чужим и хмурым оно ни было, — просто лицо человека, сбитого с толку детской несуразицей. И тогда Лифф спрашивает:

— А что нужно тебе?

Глаза Ведьмы расширяются от её дерзости, но, вместо гневной отповеди, она говорит:

— Мы разыскиваем нечто, что потерялось.

— Что это?

— Исследовательская группа, — говорит ей Ведьма. У Лифф любопытное впечатление, что на самом деле произносить всё это ей вовсе не хочется. Может, тут в силе какое-то проклятие, по которому Ведьма обязана отвечать на прямо заданные ей вопросы. С другой стороны, Лифф понятия не имеет, что такое исследовательская группа.

— У нас затруднения с каталогизацией поселения ввиду сложности и стремительной скорости изменений среди населения, — вставляет Готи. — А также определённых несоответствий… Однако мы столкнулись с этим ребёнком при нескольких различных обстоятельствах. Гетли сказал, что она значима.

— Она кажется значимой, да, — подтверждает Гетли.

— Она была занесена в каталог, так что мы могли её найти и с ней поговорить. Может, она сумеет разобрать хаотическую систему лучше, чем я. — Всё это говорит Готи, и манера речи у неё как у Ведьмы, но у Лифф впечатление, что слова — это… просто слова, отбарабаненные наизусть. Будто то, что на деле стои́т за этим носато-клювастым лицом, произносит эти суждения совсем иными способами, но до её ушей они доходят словами, которые она может — ну, не то чтобы толком понять в совокупности, но хотя бы по отдельности знает.

— Мой дед приходил сюда, — сказала она. — Он ходил навещать Ведьму. Все говорят. И я его видела… — Она обнаруживает, что хмурится, потому что прямо здесь и сейчас трудно сказать, как давно это было. — Он ушёл в этот лес. Он собирался снова тебя повидать. Посоветоваться с тобой.

Ведьме полагалось бы быть спокойной, всезнающей и загадочной, но прямо сейчас она тоже хмурится. Это обычная взрослая хмурость, обращённая на девочку, что заявилась и несёт вздор, когда у неё, Ведьмы, есть важные зеркальные дела.

— С чего мне вообще есть дело до твоего деда? — требовательно спрашивает она.

— Капитан Холт, — говорит ей Лифф. — Меня зовут Лифф Холт, и я повелеваю тебе освободить моего деда.

На миг лицо Ведьмы становится совершенно пустым, ничего человеческого за ним нет вовсе. Но потом человек возвращается, и это лицо холодно-яростно так, что Лифф до глубины души ужасается. Она обходит зеркало, шаг, другой, и вот она нависает над девочкой, выше всех, кого Лифф когда-либо встречала, источая свой гнев на саму эту дерзость.

— Ты, — цедит она, — повелеваешь?

Лифф к этому подготовилась. Сумка уже у неё в руках, и она извлекает одно из