своих тайных орудий. Один из тех больших гвоздей, которыми крепят хранилище, чтобы оно не рухнуло, — пять дюймов сверкающего металла, воздетые Ведьме в лицо.

— Что, — спрашивает женщина, — это должно означать?

— Железо, — торжествующе говорит Лифф. — Все знают, что ведьмы не могут касаться железа.

По лицу Ведьмы одно за другим пробегают разнообразные выражения, и ни одно из них не назовёшь особо благим. Последнее и худшее из них, которое задерживается достаточно, чтобы задать направление разговору, — это этакое злорадство.

— Железо? — шипит Ведьма и берёт гвоздь большим и указательным пальцами и без усилия сгибает его пополам. — Дитя-идиотка. Я и есть железо. Я железо, и я жизнь, и всё, что между ними. — Тучи наверху вдруг делаются ниже и темнее, и она слышит, как по ним трещит несвоевременный гром. Земля у ног Ведьмы словно кишит и снуёт хлопотливым движением. Птицы попятились. Затем Ведьма, похоже, добирается до остальных слов Лифф и выплёвывает: — Ведьма? Так вот кем ты меня считаешь?

Лифф запинается, потому что из всего, что она думает о мире прямо сейчас, этот-то факт уж точно не подлежит спору. Но эта мысль, судя по всему, изрядно ошеломила Ведьму, и она несколько остывает, уставившись куда-то между деревьями с довольно раздосадованным выражением.

— Так вот до чего мы дошли? — с отвращением шипит она. — Дитя, я — многое. Я очень стара и могущественна. Я могу быть во многих местах разом. Я бывала богом. Я совершенно определённо самый умный человек, какого ты когда-либо встретишь, даже если эта моя часть временно стеснена обстоятельствами. Но я не ведьма. Я — полная противоположность ведьме. Это несправедливо. — Она кажется по-настоящему уязвлённой этим ярлыком. И в то же время, если эта женщина не ведьма — тем более со всеми этими добавленными притязаниями, — тогда слово теряет всякий смысл.

— Если ты не ведьма, то зачем тебе мой дед? — она достаточно смела, чтобы этого потребовать.

— С чего бы мне вообще был зачем-то нужен твой дед? — спрашивает Ведьма, а затем: — Капитан Хеорест Холт, — лицо её стягивается в задумчивый, пронизывающий взгляд, — никак, однако, не может быть твоим дедом.

— Не тебе указывать, кто мне дед, а кто нет, — резонно отвечает Лифф.

— Холт, основатель колонии.

— И мой дед.

— Как давно он основал колонию, девочка? — спрашивает её Ведьма, и она…

Открывает рот и…

Моргает и…

— Я…

Ведьма косится на своих фамильяров.

— Вы притащили мне идиотку.

— Она и раньше искала своего деда, — говорит Готи.

— Раньше — это когда?

— Раньше… — Сестра пожимает плечами. Эти двое созданы для пожимания плечами. И затем, беспомощно: — Гетли сказал, что она может помочь. И я её нашла. Много раз. — Её плечи горестно сутулятся. — У меня есть полный маршрут и динамика экосистемной сети…

— Не относится к делу, — говорит ей Ведьма.

— Ничто не относится к делу. — Готи чуть не плачет, по крайней мере так говорит её голос. — В том-то и беда. Всё относится к делу, пока не занесено в каталог. Всё меняется, а значит, всё новое, а с людьми оно меняется слишком быстро, а значит, оно новое слишком многими способами, и у меня затруднения. Гетли сказал, что она может помочь.

Лифф переводит взгляд с этих двоих на Ведьму и думает: Они заблудились. Странное открытие, потому что в то же время они явно пробыли здесь, занимаясь чем бы там ни занимались, долгое время. Ведьма в холмах была всегда. Все знают. Но есть в этой их компании что-то потерянное и жалкое. Люди, что бьются над трудной задачей негодными орудиями.

— Что вы пытаетесь сделать? Что такое исследовательская группа?

Ведьма снова смотрит на неё, и всё это величие и гром на миг ушли, убранные обратно туда, где она их держит. Она просто странная на вид женщина, измученная жизнью.

— Ведьмы, — бормочет она с тем же отвращением, а потом: — Ну что ж, в таком случае скажем, что мы пытаемся вызвать призрака. Похоже на то, что делала бы ведьма, а? А чтобы вызвать этого призрака, нам нужно собрать вместе горстку людей. Совершенно определённых людей. Людей, которым полагается работать со мной, только они взяли да обзавелись собственными идеями. Мы пытались собрать этих людей вместе, вот только они залегли на дно среди всех вас, прочих людей. А мои сообщники, — сказано с ядовитым взглядом на птиц, — не сумели их найти.

— Призрака, — повторяет Лифф. — А ты могла бы… вызвать призрака моего деда? Капитана Холта. — Спрашивать трудно, и часть её всё ещё настаивает, что она помнит деда и видела его совсем недавно, но чем дольше она разглядывает эти воспоминания и логику за ними, тем меньше всё сходится вместе.

Ведьма делает несколько неудачных попыток заговорить, но в конце концов явно передумывает и просто говорит:

— Знаешь, возможно, я и смогла бы. Но зачем мне это? Разве что ты нам поможешь. Странные люди в городе. Люди, которые достаточно свои, чтобы дурачить этих здешних дурней, но про которых видно, что они на самом деле не вписываются. — Её глаза сужаются. — Да, ты ведь знаешь, о ком я, правда?

Лифф думает о Миранде, которая, может, и Секкер, и о том, как некоторые говорят, будто Секкеров засылает Ведьма. Но, похоже, они могут выбраться из-под тени Ведьмы. И ей не хочется быть той, кто предаст Миранду.

— Послушай меня, — говорит ей Ведьма. — Я делаю чрезвычайно трудную работу в тяжелейших условиях с крайне ограниченными орудиями. Я значительно превышаю свои расчётные допуски уже только тем, что любезничаю с твоей планетой и твоей невежественной общинкой. — Всё сказано совершенно рассудительным тоном, но с железным прутом, продетым насквозь. — Мне очень не хочется рисковать и наносить всему ещё больший ущерб, действуя напрямую. Ты и понятия не имеешь, от чего именно я вас всех защищаю. Если я ведьма, тогда просто прими как данность, что тебе не захочется, чтобы я выпустила на волю весь этот легион дьяволов, который держу закупоренным, слышишь меня? Так что ты должна рассказать нам об этих странных людях, привести к ним моих птиц, указать их нам. И тогда мы сможем всё уладить и уйти, а вы сможете жить дальше своей жизнью.

Лифф думает о том, как идёт эта жизнь — при нехватках, ополчении и дяде Молдере, — так что посул выходит не такой уж выгодной сделкой, какой Ведьма его, вероятно, считает. Но Миранду она не предаст. Потому что Миранда — единственный взрослый во всём Приземлении, кто говорит с ней как человек с человеком. Потому что у Миранды беда,