все разъезжаются из города, — потому что это значило, что люди могут уйти и жить сами по себе. Ускользнуть от пристального надзора тех, кто сам себя назначил судьёй тому, чему быть и чему не быть. Вот только теперь все вернулись сюда, и, похоже, чего добрые люди Приземления на самом деле хотели — так это повода травить тех, кто не может дать сдачи. Или таково её недоброе мнение — мнение одной из травимых.

Ферма, с которой она якобы пришла, разумеется, не существовала, и это могло бы выйти неловко, вздумай кто-нибудь затеять какое-никакое дознание, но она не думает, что этих добрых старых молодчиков это занимает.

Среди насмешек над её инаковостью, её бесполезностью и над тем, чью еду она ест, разговор соскальзывает к тому, под чьим столом она держит ноги, чью постель греет. Как она и ожидала. Средь бела дня, при семьях на улице, они держат эти замечания вполголоса, только для её ушей, — а потом вдруг оказываются по обе стороны от неё, их людское пятно растекается, обращаясь в полумесяц, точно амёба, тянущаяся к добыче.

Раздаётся один высокий, ясный голос:

— Что они говорят Учительнице?

Какой-то ребёнок — даже не Лифф; просто девочка, чьего имени она и вспомнить не может, — та, что, должно быть, была в её классе прошлой зимой. Но этого почему-то довольно. Это укореняет её в городке, продвигает ещё на пару шагов вдоль той шкалы, что начинается с «них» и ведёт к «нам». Может, ополченцам не хочется быть теми парнями, что избили Учительницу на глазах у её класса. Может, они помнят зимние школы собственной, более благополучной юности. Они всё ещё сверлят её взглядами и хмурятся, но ей позволяют продолжить путь по улице, и она старается, чтобы в шаге не сквозила спешка.

По дороге к дому Фабиана она минует ещё два патруля. Что поражает её — так это сколько же теперь в Приземлении голодных, отчаявшихся людей. Там, за городом, столько прогоревших ферм, лежащих в запустении. Люди приходят просить подаяния из скудеющих городских запасов, а предсказывают ещё один тяжёлый урожай. Рук с избытком хватило бы на любую работу, что кому-либо нужна, но вся работа на свете иных вещей не изменит. Она ожидала, что вся эта вонь отчаяния забродит насилием. Она даже тешила себя, что готова к нему. Вот только не отчаявшиеся стоят по углам, сбиваясь в эти сгустки бородатых мужчин с ружьями. У отчаявшихся, даже когда у них есть ружья, время расписано иначе. Ополчение здесь ради заправил — старинных семей Приземления с богатой родословной, что сидели на месте и ворчали, пока все прочие рисковали, чтобы взрастить колонию здесь, на Имире. Кулаки тут ходят лишь в одну сторону — вниз.

Фабиан по крайней мере в добром расположении духа. Ужин в комнатах за «Починочной» — всегда дело сумбурное, когда их собирается достаточно. По большей части это означает Пола — самого сумбурного из них. Его дети — не совсем дети и, если разобраться, лишь условно его — вечно чем-то заняты: то подбегают запихнуть в рот кукурузного хлеба с фасолью, то дерутся из-за грифельной доски. Настоящей грифельной доски, думает она, в исходном смысле слова, а не того устройства, к которому она привыкла. Может, они и прихватили с собой пару удобств цивилизации, но что бы сделал из этого приметливый местный? Вместо этого они все полагаются на внутренние системы, чтобы записывать свои открытия и исследовательские данные для последующей выгрузки, когда будет чистый канал.

Фабиан — за повара. Он открыл для себя любопытное удовольствие в деле приготовления пищи, совершенно ему чуждом. Порция подтрунивает над ним за это, что, впрочем, не мешает ей есть то, что он готовит. Из всех них у него дела идут хорошо. В Приземлении всё ломается, так что чинить есть что в избытке. Миранда пересказывает свой недавний опыт в городе, и он разводит пальцами — Фабиан много говорит руками. Он считает себя защищённым от такого рода травли, невзирая на то, что он щуплый человечек, которого большинство местных переломили бы пополам.

— Ничего подобного, — говорит ему Порция. Она вдвое его массивнее и до недавних пор весьма наслаждалась своей легендой охотницы на одичавших боровов в лесу. Теперь лес умирает, а одичавших боровов всех переловили, и ей остался ручной труд — то, что местные считают мужской работой. Способная поднять и снести больше, чем большинство мужчин, она заслужила репутацию неутомимой работницы. И она слишком грозна, чтобы с ней пытались что-то учинить, но она тревожится за своего «брата» Фабиана.

— Я видела, как они на тебя смотрят.

— Что? Да я им полезен. — Фабиан, весь беззаботная невинность, слегка переигранная.

— Слишком полезен.

— Это же бессмыслица.

Порция тоже говорит руками, и теперь она делает в его сторону этакие колющие движения двумя первыми пальцами каждой руки. Жест этот странно-нечеловеческий и мигом утихомиривает Фабиана — главенство установлено.

— Думаешь, ты тут единственный инженер? Ничего подобного. Думаешь, ты лучший? Так и есть. И куда это ставит местных, что живут тут дольше твоего? Думаешь, у них нет родни в ополчении, кому они жалуются на пришлого механика, что уводит их лучшие заказы?

— Но ведь это… — Фабиан выглядит уязвлённым. — Я думал, я вписываюсь.

— Мы никогда не впишемся, — мрачно говорит Порция. — Она — может быть, — с кивком на Миранду. — У неё больше практики в таких вещах. — Её дёргающиеся пальцы указывают на лицо, тело, на сами руки. — А мы с тобой — не вполне дотягиваем. Пол — и того меньше. Раньше это не так уж мешало. Но начинает мешать.

Пол выбирает этот миг, чтобы проплыть мимо стола: одна рука уводит ломоть хлеба и кувшин пахучего, отдающего дичью молока, которое имирцы получают от одной из своих свиных пород. Он одаряет их всех смутной, блаженной улыбкой. В углу — холст, над которым он работает. Трое из его выводка сейчас сгрудились вокруг, таращась на абстрактные всплески пигмента — бурого, индиго и красного, потому что ничего ярче он теперь достать не может. С упадком колонии его мазня выцвела в осенние тона — правдивая летопись эпохи.

Фабиан убирает со стола, и дети выстраиваются. Затем они выходят топтальным отрядом, а Пол бредёт за ними в хвосте. Они приносят пользу, искореняя вредителей, что сейчас лезут из леса и с пустошей, но заодно ведут и исследования, которые представляют аккуратно записанными математической нотацией на грифельных досках и клочках бумаги. Фабиан с Мирандой какое-то время корпят над ними, сводя