Противно. А потом просто исчез. Без дыма, без красивого спецэффекта, без хлопка. Был — и нет.

Коридор снова стал пустым.

— Отлично, — сказала я, потому что если не говорить вовсе, можно сойти с ума от того, как здесь все работает. — Мне уже нравится это место. Просто обожаю!

— Не ври. Тебя сейчас вывернет. — невесело хмыкнул Дмитрий, поглядывая как будто бы даже с сочувствием.

— Возможно. Но это позже. Сначала дети.

Я пошла вперед. Быстро. Четко. Почти не глядя по сторонам.

Потому что да — школа была моя, точно такая, какой я ее запомнила, но я не собиралась разрешать ей еще и разговаривать со мной голосом из детства. Одной такой встречи хватило.

За поворотом коридора стало темнее.

В окнах небо вдруг сменилось. Не резко, но отчетливо. Вместо белесого дня там теперь была густая синяя темнота, как перед грозой. И это было неправильно. Потому что в школе моей станицы коридоры не меняют время суток от твоего настроения. Даже в воспоминаниях.

И именно тут я почувствовала первую живую точку. Они сияла и тянула где-то внутри. Тонко так, испуганно. Маленькая звездочка чужого сознания.

Я остановилась.

— Здесь, — сказала я.

— Чувствуешь? — быстро спросил Дмитрий.

Я кивнула.

— Да. Кто-то рядом. Совсем близко.

И в ту же секунду слева, за дверью кабинета, что-то грохнуло, как будто упал стул. Потом еще раз. А потом раздался детский голос. Мальчишеский. Срывающийся.

— Откройте! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Я рванулась к двери.

Дмитрий одновременно со мной. Но ручка не повернулась. Вообще. Будто дверь была не заперта, а залита намертво в стену. Как декорация.

Изнутри снова ударили.

— Откройте! Мама! Я не хочу быть здесь! Я не хочу!

У меня все внутри скрутило. Двенадцать лет, кажется, да? Совсем пацан. Я вцепилась в ручку обеими руками.

— Эй! — крикнула я. — Слышишь меня? Отойди от двери!

На секунду внутри стало тихо. Потом мальчик, уже срываясь на плач, выпалил:

— Кто вы?!

— Неважно! Просто отойди!

— Я хочу домой!

— Я тоже! — рявкнула я. — Но сейчас это не главное! Отойди!

Рядом тихо выругался Дмитрий.

— Лиз, быстро.

— Что?

— Дверь не откроется так. Здесь все построено на памяти и интуитивном согласии. Если он боится, комната будет держать его, потому что осознанно управлять пространством, как во сне, он не сможет.

— И что делать?

— Ломать игровой слой.

— Отлично! Вот это уже по-нашему!

Я отступила на шаг.

Вдохнула.

Сосредоточилась не на двери — на том, что за ней. На живом испуганном мальчике. На панике, которая уже пропитала этот чертов кабинет. На том, что если я сейчас не пробью эту ловушку, он провалится глубже.

Воздух дрогнул.

Ладони обожгло знакомым покалыванием.

И тут же рядом послышался голос Дмитрия:

— Только не переборщи. Нам нужен проход, а не новый обвал, солнышко.

Я бы съязвила. Честно. Но именно в этот момент из-за спины, из дальнего конца коридора, донесся женский голос. Очень знакомый.

— Лиз, не бегай, пожалуйста. Упадешь.

Мама. Меня пробило до костей холодным током. Я не обернулась. Даже не пыталась. Потому что если обернусь — пропала.

И потому что в мире, где фальшивка умеет говорить голосом тех, по кому ты скучал сильнее всего, нельзя давать себе ни секунды слабости.

Я закрыла глаза.

И ударила в дверь.

Глава 18. Ложная истина

Удар получился не столько по дереву, сколько по ложной правде.

Я не знаю, как еще это объяснить. Вот есть обычная дверь — деревянная, старая, с облезлой краской, с ручкой, которую можно выломать, если очень захотеть. А есть дверь в Мнемозине. И она выглядит, как обычная, но держится не на петлях, а на страхе. На чужом детском ужасе, на моей памяти о школьных коридорах, на том голосе, что зовет меня маминым тоном из-за спины, и если ты хоть на секунду поверишь, что все это настоящее, слой тут же затянет твой разум и только посмеется над попыткой сбежать.

Поэтому я била не в дерево. Я била в саму мысль о том, что эта дверь имеет право быть закрытой.

Сначала ничего не произошло. Ладони только сильнее обожгло покалыванием, знакомым уже до отвращения и до восторга одновременно. А потом воздух передо мной дрогнул, как бывает летом над раскаленным асфальтом, и краска на двери поползла вниз, будто ее кто-то плавил невидимым огнем. По темным доскам разошлись тонкие белые трещинки, а изнутри на миг хлынул не свет даже, а какое-то зыбкое молочно-серое марево, от которого у меня свело зубы.

— Еще, — коротко бросил Дмитрий.

Я ударила второй раз — уже не рукой, а всем своим желанием проломить эту дрянь к чертовой матери, вытащить испуганного пацана наружу и желательно при этом не провалиться сама в чьи-нибудь ласковые объятия из прошлого. За спиной снова прозвучал голос мамы. На этот раз ближе. Мягче. Настолько мягко, что на секунду под сердцем все болезненно оборвалось.

«Лизонька, не надо туда».

И вот это «Лизонька» было просто подло! Не потому, что меня давно так не называли. А потому, что называли только она и бабушка, и ни у кого больше в мире не было права на такую интонацию. Мнемозина это, конечно, знала. Мнемозина вообще вела себя как мерзкая умная сволочь: она не кидалась на тебя открыто, не подставляла клыки и не шипела из темноты, а просто вытаскивала наружу самое живое и предлагала тебе сдаться добровольно.

Не на ту напали.

— Отойди, — рявкнула я уже не мальчику за дверью, а самой памяти. — Не твой день сегодня.

Я ударила в третий раз.

И дверь провалилась внутрь.

Не распахнулась, не слетела с петель, а именно провалилась, как проваливается пленка на поверхности воды, если ткнуть ее палкой. Пространство внутри кабинета вздрогнуло, дало рябь и на секунду показалось мне не школой, а чем-то гораздо менее человечьим — серой комнатой без углов, без окон, без смысла. Но лишь на секунду. Потом мир словно бы с сожалением натянул привычную картинку обратно.

За дверью оказался кабинет математики.

Я узнала его сразу — хотя в моей школе такого кабинета никогда не было, отчего-то математика у нас всегда проходила в разных классах. Это было странное чувство: как будто Мнемозина собрала класс из моих школьных ассоциаций, но докрутила их по-своему. Пыльные шторы, доска с криво написанными примерами, деревянные парты, слишком высокие для младшеклассников стулья, запах мела и сырости. И пацан, забившийся между столом учителя и стеной так, будто надеялся туда целиком врасти.

Лет двенадцать. Худой. Лохматый. В спортивной