кофте с каким-то дурацким анимешным героем на груди. Лицо мокрое от слез, руки вцепились в край стола до побелевших костяшек. И глаза, господи, такие перепуганные глаза, что мне самой стало дурно. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Сама таким когда-то смотрела на Игру в первые дни, просто у меня тогда не было времени сидеть и плакать — я падала с неба и сразу училась не сдыхать.

— Эй, — сказала я как можно мягче, хотя грудь еще сдавливало от резкого выброса силы. — Все, я тебя вижу. Не бойся.

Это была, конечно, глупая фраза. Люди вообще редко перестают бояться только потому, что им это вежливо предложили. Но мальчик хотя бы перестал так сильно забиваться в угол и уставился на меня так, будто не понимал, настоящее ли я явление или очередной сбой его кошмара.

— Вы... кто? — голос у него дрогнул, сорвался. — Вы... учительница?

Я едва не рассмеялась.

Учительница.

Господи, ну да, именно так я всегда и представляла свое будущее педагогическое амплуа — влетаю через сломанную реальность в классную комнату и вытаскиваю детей из метафизической воронки. Очень профильная практика. Интересно, на сессии засчитают?

— Нет, — ответила я. — Я Лиз. Я пришла тебя вытащить. Как тебя зовут?

Он замялся. На секунду даже оглянулся по сторонам — как будто боялся, что за неправильный ответ его снова накажут.

— К... Костя.

— Хорошо, Костя. Теперь слушай меня очень внимательно. Ты не сходишь с ума, ты не умер, и это место — не настоящее. Оно хочет, чтобы ты сидел и боялся. А ты не будешь. Понял?

Пацан судорожно кивнул, но по его лицу было видно: не понял. И это нормально. Я бы на его месте тоже не поняла. Особенно если до этого просто открыла письмо или ссылку, а потом оказалась в пустой школе. Вот только времени на мягкую психотерапию у нас не было.

— Подойди ко мне, — сказала я и протянула руку.

Он не двинулся.

Конечно.

Потому что в этот же момент за моей спиной послышался женский голос. Не мамин. Чужой. Молодой. Взволнованный.

— Костя! Костя, сыночек!

Мальчик дернулся так резко, что я даже выругалась про себя. Из боковой двери, которой секунду назад в кабинете не было, ввалилась женщина — светлая куртка, растрепанный хвост, красные глаза. Лицо перекошено от слез и облегчения. Она протянула руки к пацану, и тот уже почти рванулся к ней, прежде чем я успела сообразить.

— Стоять! — рявкнула я.

И это сработало не потому, что я такая внушительная и грозная, а потому что в тот же миг что-то на лице женщины дрогнуло. Как будто маска сдвинулась не на месте. Улыбка растянулась шире, чем должна. Глаза стали слишком блестящими. И Костя застыл.

— Мам? — неуверенным шепотом спросил он.

У меня по коже пошел мороз. Вот же мразь. Вот же какая мразь! Она даже детей брала не столько страхом, сколько надеждой, давая ее сразу после того, как напугает.

— Костя, милый, иди ко мне, — пропела женщина. И в ее голосе уже было что-то липкое, слишком сладкое. — Пойдем домой. Ты же хотел домой.

Я шагнула вперед так резко, что сама чуть не поскользнулась на сером линолеуме.

— Он с тобой никуда не пойдет.

Женщина повернулась ко мне.

И лицо у нее на секунду стало пустым. Вообще. Без возраста, без черт, без смысла — просто гладкая белая заготовка, на которую через миг снова натянули знакомую материнскую скорбь. Вот только я уже увидела. И Костя, кажется, тоже.

— Не слушай ее, — сказала я мальчику, не отрывая взгляда от твари. — Это не твоя мама.

— А ты кто такая? — спросила женщина, и теперь голос ее был уже не маминым, а каким-то мерзко нейтральным. — Ты ведь тоже хочешь домой, Лиз.

Сволочь знает мое имя.

Я коротко глянула на Дмитрия.

Он стоял в дверях, как будто отрезая нам путь наружу не из желания запереть, а чтобы никто не подобрался сзади. Лицо его было напряженным до белизны. И только теперь я заметила: за его спиной в коридоре кто-то тоже стоял.

Высокая фигура.

Мужская.

Темный силуэт на фоне школьного окна.

Я не успела разглядеть лицо, но Дмитрий уже шагнул в сторону, заслоняя коридор своим телом, и очень тихо, очень опасно сказал:

— Лиз, быстрее.

Вот теперь мне стало по-настоящему жутко.

Потому что если даже он сейчас говорит таким тоном, значит, Мнемозина лезет уже не только ко мне.

— Костя! — резко позвала я. — Ко мне. Немедленно.

Мальчик дрожал. Весь. Его буквально разрывало между желанием броситься к “маме” и ужасом от того, что мама ведет себя неправильно. И вот в такие моменты особенно видно, какая же это подлая штука — память. Ты можешь умом все понимать, можешь видеть перекошенную улыбку, можешь чувствовать, что что-то не так, а сердце все равно будет рваться туда, где тепло, знакомо и… где родное.

Я шагнула еще ближе.

Женщина тоже.

Комната заскрипела, как старый корабль. Доска на стене покрылась новыми уравнениями. За окнами вдруг начался снег. Просто так. Без перехода в осень и зиму, без всякого права на логичность. И я поняла: если сейчас не выдерну пацана, нас всех тут начнет плющить по местным законам образов так, что мало не покажется.

— Костя, смотри на меня, — сказала я резко, почти грубо. — Я живая. Видишь? Я дышу, я злюсь, я матерюсь про себя, и мне холодно в этом дурацком классе. А она — картинка. Если пойдешь к ней, она утащит тебя глубже в твою же голову и страхи. Понял?

Он смотрел на меня огромными, мокрыми глазами.

Потом на “маму”.

Потом снова на меня.

И вдруг всхлипнул:

— А если это правда она?

Его вопрос словно под дых меня ударил.

Потому что я не могла дать ему идеального ответа. Не могла мягко и красиво объяснить двенадцатилетнему пацану, почему фальшивая надежда иногда опаснее страха. Почему нельзя идти туда, куда больше всего хочется. Почему родные голоса иногда бывают ловушкой. Я сама-то едва это выдержала.

И все же пришлось отвечать.

— Тогда она простит тебе ошибку, — сказала я тихо. — Настоящая мама простит. А вот эта — нет.

Что-то в лице Кости изменилось. Он все еще не доверял мне, но задумался.

Этого хватило.

Я рванулась вперед, схватила его за руку и буквально выдернула из-за стола в тот момент, когда “мама” тоже бросилась к нему. Ее пальцы царапнули воздух в сантиметре от его плеча, и в этот миг маска окончательно слетела. Лицо расплылось, как рисунок