несвежее белье чуть позже, когда принесу завтрак. Как примете ванну, так позвоните в этот колокольчик. Я принесу завтрак и заберу грязное.

Как только за горничной закрылась дверь, Таня присела в одно их шелковых кресел и вытянула ноги.

– Ой, ноги, мои ноженьки… Да сколько ж вами еще ходить по дороженькам? Глаша, я там, на Лиговском, так замерзла, что думала, смерть наша пришла.

– Я тоже так думала, – призналась Глафира, стягивая высокие боты. Она растирала руками смерзшиеся пальцы ног под шерстяными чулками. – Таня, я же не мылась еще с самой тюрьмы.

– Ой, и правда. Надо голову твою осмотреть, не завшивела ли? Какое счастье, что мы встретили эту, твою Мари.

– Она не моя. Она подруга Владимира.

– Да, бог с ней, чья она подруга. Лишь бы подольше нам в тепле разрешила быть. Да, говорила я, что холод и голод – самые лютые разбойники на земле. Говорила, а будто и накаркала с языка своего глупого.

Подруги потихоньку раздевались, снимая с себя вещи и аккуратно складывая все исподнее на стул. Затем, босая, в одной тоненькой рубашке, Глаша прошлепала по ковру к двери уборной. Ноги ощутили приятный холодок и ребристость метлахской плитки. В уборной стояли две, наполненные доверху теплой водой ванны. Недалеко от них находились полочки с какими-то флаконами, притирками, и душистым французским мылом.

– О, роскошь-то какая. Расскажи кому из деревенских, что Танька в такой ванной королевской мылась – ни за что бы не поверили.

Подруги долго нежились в теплой воде и, глядя друг на друга, смеялись от наслаждения. Потом в ход пошли мочалки и мыло. Спустя полчаса обе распаренные, в длинных сорочках и теплых халатах, они вышли в номер.

Бледное лицо Татьяны после мытья порозовело, глаза заблестели, а губы казались очень красными. Рыжие локоны мягкими завитушками обрамляли белоснежный лоб.

– Танечка, ты сейчас так хороша. Просто королева английская. Англичанки многие рыжие.

– Скажешь тоже – королева, – Таня захихикала. – Девка я дворовая, а не королева. И тебя, мою погибель, больше жизни люблю. На себя-то посмотри.

Глафира подошла к овальному зеркалу. Скользкий халат упал с плеч. Тонкий батист плохо прикрывал тугую, торчащую розовыми сосками грудь, тонкую талию, нежный живот и длинные ноги.

– Вон, титьки-то как налились. Скажи, как на духу, ты тяжелая?

– Что? Ну, что ты такое говоришь?

– Спускал в тебя этот… Горелов?

– Нет, Таня. Вот тут он молодец. Я только позднее поняла, что поступил он благородно. Он все мимо семя изливал.

Таня усмехнулась и перекрестилась:

– Господи, и то счастье! Дай бог ему здоровья, что он поберег тебя, сироту неприкаянную. А мог бы и обрюхатить вмиг.

– Таня, не говори мне про него. Не хочу вспоминать. И потом у меня именно сейчас кровь пошла. Видно, от теплой ванной.

– Ну и слава богу, – Таня ликовала. – Тряпочек я тебе дам сейчас, тут в комоде они лежат, а ты ложись. Я и волосы твои расчешу. Надо голову осмотреть.

– Нет, вроде, вшей, – с радостью констатировала Татьяна спустя полчаса.

Но Глаша ей не отвечала, она уже спала.

– Глаша, – растолкала ее Таня. – Чистые волосы, говорю.

– Хорошо… Это от того, что я в камере почти не спала, вот и не подхватила вшей, – сонным голосом отозвалась Глафира. – Зато, сейчас спать сильно хочу, – зевота свела намытое лицо. – Хотя, и есть тоже. Ужасно.

– А давай, позвоним той горничной… Как ее?

– Жули…

– Ну, пусть нам завтрак несет, как хозяйка посулила.

Глаша несмело позвонила в колокольчик. В комнату вошла учтивая Жюли.

– Дамы желают завтракать? У Вас есть какие-то предпочтения? Что бы вы хотели? Выпечку? Фрукты? Курицу?

Глафира и Татьяна переглянулись и сглотнули. Жули снова улыбнулась и сказала решительным тоном:

– Если дамы не против, я принесу вам завтрак на свой вкус. Хорошо?

– Хорошо, – кивнули подруги почти одновременно.

Через десять минут Жули вкатила металлический столик, покрытый крахмальной скатертью. Он был изящно сервирован на две персоны. У Татьяны и Глаши разбежались глаза. Здесь лежали свежие, еще теплые пшеничные булки с маком, несколько отварных яиц, веер тонко нарезанной белорыбицы, сливочник, полный желтоватых сливок, сыр, ветка черного винограда и, наконец, фарфоровое блюдо, на котором, переливаясь коричневатой карамельной корочкой, источала ароматы небольшая зажаренная курочка. Рядом стояла бутылка рейнвейна и кофейник с душистым кофе. Жули оставила сей щедрый натюрморт напротив двух подруг и удалилась, пожелав приятного аппетита.

Татьяна, сидевшая на кровати с поджатыми ногами, в одной сорочке, расчесывала мокрые рыжие волосы. Глаша в это время рассматривала вещи в шкафу. Обе они, словно по команде, уставились на столик с едой.

– Мать честна, мне все это снится, что ли? Глаша, это за что такие щедроты? Нет, я и притрагиваться к еде не стану. Не по чину нам такое вкушать. За такие блюда с нас потом денег кучу взыщут.

– Не взыщут, – отмахнулась Глафира. – Мари хорошая знакомая Владимира. Она к нам так из уважения к нему. Видно, он попросил…

– Он попросил… – передразнила Глашу Таня. – С чего ему о тебе печься? И сама, забыла, как эта Мари кудрявая, тогда в Махневе, тебя вместе с Володенькой всю-то ноченьку насиловала? Забыла?

– Забыла! – огрызнулась Глаша. – После мороза и Обводного канала, после всех этих харь, что посылали нас по матушке, после камеры вонючей с душегубками, хоть что забудешь.

– Забудешь. Ешь, давай. Не то и впрямь чахотка привяжется. Только помни – комнаты чистые, платья дорогие и еда вкусная – будут стоить мзды немалой. Потянем ли?

– А мне теперь все равно, – ответила Глаша. – Надо – в проститутки пойду. Лишь бы не на улицу, и не на мороз с ветром.

– Эх, сладок ли хлеб у гулящих?

– Сладок, как видишь, – вызывающе ответила Глафира. – А ты мне не перечь со своей ревностью. Не терзай меня. И без этого тошно. Сколько отведет господь жизни, столько и проживу. Но хоть в тепле, да в сытости.

Глаша решительно придвинулась к столику и протянула руки к курице. Разломив ее пополам, положила один кусок себе на тарелку, другой, крупнее, пожила на тарелку Татьяне. Разлила по чашкам кофе, а в высокие бокалы красное вино.

– Ешь, давай. И не трави мне душу. Пей и вино. Нам надо сейчас.

Татьяна насупилась, но тарелки не отодвинула. Так же, как и Глаша, начала уплетать вкусный завтрак, который своим обилием походил скорее на обед. В ход пошли ломти ноздреватого сыра, булки, сливки, виноград, казавшийся среди зимы иноземным даром с небес, и, наконец, хрустящую и сочную курицу. Потом они пили кофе и вино.

Обе сытые и осоловевшие,