class="p1">– Спасибо тебе, Танечка, – повторяла Глафира и плакала горькими слезами. – Я сама во всем виновата.

– Знаешь Глашенька, когда я узнала, что тебя могут сослать на каторгу, то села вдруг и начала сама с собой разговаривать: «Что она тебе? Пусть пропадает. А ты бери все деньги и тикай. Купишь двор постоялый – заживешь, как вольница. Сама себе хозяйка. Она-то ведь тебя много раз предавала. Вот и в этот раз…»

– Таня… – Глафира плакала, уронив голову на руки.

– А что, Таня? Таня! Ты думаешь, что я не знала, что ты с Гореловым этим спишь? Не знала, что один он живет? Да знала, с самого первого дня, как ты солгала мне, что ночевать тебя господа оставляют. Дескать, гости должны приехать. И жена, мол, просит. Так вот, в тот же вечер я ходила к парадному Гореловской квартиры и видала, что светло было лишь в одном окне. А в зале темень. Да и экипажи в тот вечер не подъезжали. Как и в другие тоже. А еще я разузнала у дворника, кто проживает в этой огромной квартире. И выведала, что один барин живет, а супруга еще за границей. Порознь живут супруги Гореловы. Во как! И видела я ни раз, как провожал он тебя самолично и целовал на прощание. А я бежала дворами, чтобы раньше тебя домой прийти и сделать вид, что не знаю ничегошеньки. Как ты думаешь, легко ли мне было?»

– Прости меня, Таня.

– Это ты меня прости, – иступлено отмахнулась Татьяна. – Я все тебя с дороги сбиваю, путаю греховной любовью своею, которая богопротивна, по сути. А ты что? Ты – правильная женщина, и тебя к мужику здоровому тянет. Я холопка твоя, холопка, отбившаяся от рук. Меня бы высечь и саму в острог. А я все природу твою, под свою пытаюсь кроить. И вот тогда-то, поняла я, что хоть и обида мне все сердце выжгла, однако, не смогу бросить тебя в тюрьме. Жить дальше не смогу, зная, что госпожа моя, лебедушка белая, пропадать на каторге осталась.

– Та-аа-ня…

– Что Таня? Слухай, пока говорю. Помнишь, я как-то, еще в Махневе, сказала тебе, что ежели на твоем пути приличный мужчина повстречается, так я сразу в сторону уйду, навсегда сгину. Хоть в монастырь, а хоть и в реку головой.

– Та-аа-ня… Прости меня, непутевую. Из-за меня теперь по миру пойдем. Как жить-то станем?

– Не знаю пока. На все воля божья.

Они еще долго сидели в теплой чайной. Глафира, измученная слезами, холодом и тюрьмой, уронив голову на стол, внезапно задремала. И тут же ей приснилась мужичка Маня в стоптанных сапогах. В ее руках развевалась серая простынь. Она ловко стелила ее на тюремную постель, призывно подмигивая заплывшим глазом. Глафира вздрогнула и проснулась.

Ночью они вышли на перекресток дороги, недалеко от Обводного канала. Там горел высокий костер, вокруг которого грелись нищие и бездомные. Глаша смотрела на белый настил льда на канале и черную полынью возле берега. От полыньи шел туман, просачиваясь сквозь чугун и гранит ограды. Этот туман всегда наводил тоску на жителей близлежащих улиц. Ветер забирался под подол некогда теплого пальто, ноги стыли в новеньких ботах. В полынье мелькнуло что-то светлое. Она присмотрелась и увидела плывущую по воде мертвую женщину. И женщина эта показалась Глаше такой знакомой. О боже, это была она сама.

Татьяна не заметила, как Глаша тихонечко отошла от костра и двинулась в сторону канала. Минута, и густой туман поглотил ее зыбкий силуэт. Глухонемой нищий, стоящий напротив Татьяны, вдруг вскинул руку и замычал, показывая вперед, перед собой. Татьяна оглянулась – Глаши рядом не оказалось. Она кинулась к реке. Поймала она Глафиру за шиворот, почти у самой воды. А после были упреки и слезы. Глаша божилась, что не помнит, как оказалась возле канала. Она повторяла одну и ту же фразу:

– Она звала меня.

– Кто!?

– Я сама. Там в воде…

Когда они вернулись к перекрестку, то не обнаружили уже возле костра своих чемоданов с вещами. Пропал и немой нищий с товарищем. Возле кострища оставалась одна лишь толстая баба с мальчиком, лет семи, и старый моряк. Бежать в поисках пропажи не было никакого смысла.

Таня растирала Глафире снегом побелевшие щеки. Глафира хотела спать, говорить не было сил.

– Ну, потерпи чуток. Завтра сыщем место для ночлега, – обещала ей Татьяна.

В Глашином сердце поселилась доселе неведомое состояние, имя которому апатия. Она стояла, словно деревянная, и ей все время казалось, что все это происходит вовсе не с ней.

* * *

А что же господин Горелов? Забегая вперед, дорогие наши читатели, мы готовы поведать вам в нескольких словах, что сталось с этим персонажем нашей истории.

На следующий день он стоял перед следователем Студневым, а в глубоком кармане плаща лежал конверт плотной бумаги, пухлый от банковских билетов. Горелов слушал следователя и не верил своим ушам.

– То есть, как так, сбежала? Куда?

– Помилуйте, Александр Петрович, да кабы я сам знал. Лошадей остановили трое разбойников, в собачьих шапках и военных мундирах без знаков отличия, прямо на улице, днем. Все они были с оружием. Одному из наших охранников досталось крепко. Ему прикладом разбили все лицо. Поверьте, он защищал арестантку, как мог. Но разбойники отбили ее, посадили в свои сани, в кибитку, и были таковы.

– Но кто?! Кто посмел?!

– А вот это мы выясняем. Рылова Глафира повторно объявлена в розыск. И как только мне станет что-то известно, я сразу же вам доложу. А пока, не смею задерживать, – Иван Иванович сухо кивнул.

Александр Петрович вышел из полицейского участка и долго шел куда-то без цели. Он даже не заметил, что забыл надеть на голову шляпу. Черные волосы покрылись снегом. Он вышел к набережной Фонтанки и стоял возле чугунной вязи перил, смотрел на белую мертвую реку. Так же, как и на Глафиру, на его душу спустилась полная тоска. Он понял, что потерял свое сокровище навсегда.

Ему показалось, что на противоположной стороне улицы, ближе к разноцветному, плотному ряду доходных домов, мелькнул знакомый образ того господина, который тогда, летом, был у него в гостях, и который так счастливо свел его когда-то с Глафирой. Неужели это был он? Он силился, но не мог припомнить его имени. Горелов даже сделал шаг по направлению к этому человеку, одетому в темный плащ на меху и черную шляпу. Но незнакомец сделал сочувствующее выражение лица и развел руками.

– Подождите, господин… я запамятовал, как ваше имя, – крикнул