был он серый, но на своих ногах, и продержался целый день.

Список для капитана я написал под фонарём, стоя, и отправил с вестовым.

Скородумова я нашёл в лазарете: он спал сидя, привалившись к переборке, и лицо у него было спокойное.

А на подходе к рейду меня остановил Прошка.

— Андрей Ильич, гляньте, чего у нас на помпах-то.

Глядеть я ни на что не собирался. Просто шёл мимо, а у помп стояли шкипер с плотником, и разговор у них был такой, что я замедлил шаг.

Плотника Качанова, немолодого мужика с корявыми руками, я знал в лицо. Он тыкал пальцем в мокрый настил и говорил недовольно:

— Не по-людски это. Мы нынче качали трижды, а надо бы единожды.

— Так течь ищи, — сказал шкипер.

— Искал. Нету течи. Нету, понимаешь? Ни в пазах, ни в подводной части, кругом сухо. А в льяле вода прибывает.

Льяло, вспомнил я слово из книг, — это углубление в самом низу, куда стекает вся вода, попавшая в корпус, и откуда её берут помпы.

— Стало быть, где-то потеет.

— Стало быть, — согласился Качанов. — Судно новое, дерево ещё не разбухло. Обшивка притрётся, и станет сухо.

— К осени?

— Может, к осени. Может, и раньше.

Шкипер похмыкал и ушёл, и плотник ушёл следом, и оба, я думаю, забыли про этот разговор через четверть часа.

А я остался стоять у помп.

Объяснение было хорошее. Оно даже, скорее всего, было верное, и спорить мне тут не с чем. Новый корпус действительно набирает воду, покуда дерево не разбухнет, и всякий корабельщик это знает.

Только проверить его нельзя никак.

И «Камчатку» строили быстро. Заложили и спустили в одну зиму, и об этой спешке я слышал уже от троих.

А через двадцать один день мы уйдём на два года.

Я стоял, держась за мокрый брус, и вдруг поймал себя на очень странном спокойствии, за которое сам себя и одёрнул.

Чего это я, собственно, испугался?

Я ведь знаю, чем всё кончится. Знаю твёрдо, из книг прошлой жизни. «Камчатка» обойдёт вокруг света и вернётся в Кронштадт осенью тысяча восемьсот девятнадцатого года. Головнин напишет об этом плавании книгу, а Литке и Врангель станут великими мореплавателями, и всё это уже случилось, и никуда оно не денется.

Шлюп дойдёт. Он не может не дойти.

И вот тут у меня похолодело в груди по-настоящему, потому что мысль пошла дальше, и остановить я её не успел.

А почему, собственно, я так уверен?

Ведь в тех книгах не было ни подлекаря Вершинина, ни белильной извести, ни человека Компании, купившего шпиона. Меня в тех книгах не было вовсе.

Я тут уже месяц. Я спас ногу, которую должны были отрезать. Я оставил на корабле конопатчика, которого должны были списать. Я поднял с настила фельдшера, которого сегодня иначе нашли бы пьяным.

И всякий раз выходило не так, как вышло бы, не окажись меня рядом.

Так с чего я взял, что всё остальное пойдёт по написанному?

Глава 11

Спать я в ту ночь не лёг.

Вместо этого я взял фонарь, выпросил у Прошки сухую рейку в аршин длиной и полез в трюм.

— Вашбродь, да чего вы там забыли-то? — прошипел он мне вслед с трапа. — Ночь на дворе.

— Ты спи. Я скоро.

Соврал, конечно.

Внизу меня встретила чернота и тишина. Шлюп стоял на рейде, вода за бортом тихо бормотала, и в этом бормотании корабль поскрипывал сам с собой, как поскрипывает всякое дерево.

Я добрался до льяла, встал на колени и опустил рейку до самого дна.

Вынул. Поднёс к фонарю. Мокрый след на дереве отчётливый, я отметил его ногтем и на всякий случай процарапал крестик перочинным ножом.

Потом я прислушался к склянкам над головой, потому что смотреть тут было не на что. Считать склянки пока что не выучился и мерил по-своему: спустился, когда пробили конец вахты, и после того спускался ещё дважды.

Я поднялся наверх, посидел на рундуке, послушал, как храпит Фёдоров, и спустился снова, когда за полночь на палубе сменились.

Второй след оказался выше первого.

Я мерил в третий раз, уже под утро, и процарапал третий крестик. Сидел над этой рейкой с фонарём, как сидят над результатом анализа. Следы легли примерно через равные шаги.

Стало быть, вода прибывает всё время, безо всяких рывков после волны, а прочее сочтём потом. Так я себе и записал.

Много это или мало, я не знал совершенно, потому что не корабельщик и понятия не имею, сколько воды имеет право набирать новый корпус за ночь. Зато я знал другое.

Теперь у меня есть число. А с числом уже можно идти к людям и разговаривать с ними.

* * *

Качанова я нашёл утром у грот-люка, где он тесал что-то из дубового обрезка.

— Никанор Иваныч, доброго утра.

Плотник поднял голову, поглядел на меня, потом на рейку у меня в руке, и лицо у него сделалось скучным.

— Вам чего, господин подлекарь?

— Разговор есть.

— Так у меня работа.

— Вот и делайте её, я не помешаю, — я присел на корточки рядом. — Вчера вы шкиперу сказывали, что качали трижды, а надо бы единожды.

Топор остановился.

— Ну, сказывал.

— Течи вы не нашли.

— И не найду, — сердито сказал Качанов. — Потому как нету её. Обшивка нова, пазы конопачены плотно, дёгтем залито. Я сам ходил, сам щупал.

— Верю.

— А коли верите, так и не лезьте, — он снова взялся за топор. — Лазаретное ваше дело, вы им и занимайтесь. А тут корабельное.

Вот тут была самая тонкая минута, и я это понимал.

Соваться в чужое ремесло — это был вернейший способ нажить себе врага на целых два года. Тем более что я и правда в корабельном деле не разбирался. Значит, лезть надо не с ремеслом, а с тем единственным, что я умею лучше него.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Я в вашем деле ничего не смыслю и спорить с вами не собираюсь. У меня к вам вопрос из моего дела.

Топор опять остановился.

— Это какой же?

— Скажите, вы сколько раз в сутки качаете?

— Как придётся, — он пожал плечом. — Как в льяле накопится, так и качаем.

— А сколько накапливается в час?

Качанов посмотрел на меня непонимающе.

— Дык кто ж его меряет.

— Вот и я о том.

Я положил перед ним рейку и повернул её к свету, чтобы видны были три зарубки.

— Нынче ночью я опустил её в льяло