трижды. Раз перед сменой вахты, другой к середине ночи, третий под утро. Вот следы. Промежутки видите? Равные.

Плотник наклонился и стал разглядывать рейку. Потом взял её в руки. Потом посмотрел на меня уже иначе.

— И что с того?

— А то, Никанор Иваныч, что в моём деле есть одно правило, и оно, я думаю, годится и в вашем. Когда не знаешь, что с больным, перестань гадать и начни считать. Не «много ли крови», а сколько. Не «сильный ли жар», а какой и когда спал. Само по себе число ничего не значит. А вот два числа подряд уже кое-что говорят.

— Хитро, — с сомнением сказал Качанов.

— Ничуть не хитро. Я вам вопрос задам, а вы мне ответьте. Вода прибывает ровно, помалу и всё время или её больше становится, чем вчера?

Он задумался.

— А пёс её знает, — признался плотник.

— Вот и я говорю. И никто на шлюпе не знает, потому что никто не считал. А ежели дерево притирается, как вы полагаете, то с каждым днём должно течь помалу меньше. А ежели где-то шов расходится, то больше. И разницу эту вы увидите не глазом и не рукой, а только числом, за неделю.

Качанов сел на свой обрезок и потёр щетину.

— Складно говорите, — проворчал он. — А только я вам вот что скажу. Лес-то у нас сырой шёл.

Ага. Важный момент.

— Сырой?

— Ну а какой, — он махнул рукой куда-то в сторону берега. — Шлюп в одну зиму строили, торопились. Дуб брали, какой был. Иной прямо с воды на стапель шёл, ему бы годика три сохнуть, а его в дело. Такое дерево, господин подлекарь, оно сохнет уже в корпусе. Ссыхается, ведёт его, и пазы играют.

— И что тогда?

— А тогда конопатить заново, — Качанов сказал это так буднично, что стало ясно: дело обыкновенное. — На переходе и станем. Никита Федотов на что у нас.

Я помолчал, укладывая это в голове.

Значит, никакой беды тут нет, сказал я себе. Обыкновенное сырое дерево, обыкновенная работа для конопатчика, и все всё знают.

И всё-таки.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Просьба у меня к вам. Пустая, вам она ничего не стоит.

— Ну?

— Велите мерить льяло. Дважды в сутки, в одно и то же время, вот этой самой рейкой. И записывать. Хоть мелом на переборке, хоть в вашу книгу.

— Это ещё зачем?

— Затем, что через неделю у вас будет четырнадцать чисел. И вы, поглядев на них, скажете мне сами, притирается корпус или расходится. И скажете не наугад, а точно. И ежели расходится, то узнаете вы это не в океане, а покуда мы стоим у берега и покуда рядом верфь.

Качанов долго глядел на рейку.

Он был неглупым мужиком. То, что я предлагал, ему решительно ничего не стоило, зато пользу он в этом углядел.

— Кто мерить-то станет?

— Да хоть Прошка мой. Ему всё равно делать нечего, а считать он умеет.

— Ладно, — сказал плотник. — Пущай мерит. Только я его сам обучу. Ставить надобно всякий раз в одно место, у самой мачты, а не куда рука придёт. Иначе намеряет он вам с креном заодно.

Мы ударили по рукам, и наверх я пошёл с ощущением маленького, но собственного выигрыша.

И только на палубе я сообразил, что промежутки-то у меня вышли разные: четыре часа и два. А следы — равные. Стало быть, за вторые два часа набралось столько же, сколько за первые четыре. Ежели это не случайность, то дело у нас не в притирке, а в чём-то похуже. А ежели случайность — я это узнаю только к субботе.

Евдокимова я поймал на шкафуте.

— Герасим Иванович, дозвольте спросить. Ежели на шлюпе завёлся какой-нибудь порядок, которого прежде не было, кому про это докладывают?

Боцман поглядел на меня с подозрением.

— Это какой же порядок?

Я рассказал. Про рейку, про два раза в сутки и про то, что записывать станет Прошка.

Евдокимов выслушал, помолчал и вдруг усмехнулся в сторону.

— А вы, Андрей Ильич, тихой сапой-то работать умеете.

— Это как понимать?

— А так, что дело вы затеяли доброе, а Никанор нынче будет всем сказывать, будто сам придумал, — он поглядел на меня в упор. — И правильно.

Пущай сказывает. От плотника капитан такое примет, а от подлекаря может и не принять.

Я и не собирался спорить. Пусть придумал Качанов, мне не жалко.

Главное, что мерить будут.

* * *

Вечером я сел со второй тетрадью и задумался.

Началось всё с того, что я честно выписал, что знаю про это плавание, и в первый раз посмотрел на список со стороны.

Знаю я, оказывается, немало. Не зря читал записки Головнина в прошлой жизни. Выйдем мы двадцать шестого августа. Портсмут, Рио, мыс Горн, Камчатка, Русская Америка. Головнин вернётся в тысяча восемьсот девятнадцатом и напишет книгу, которую я когда-то держал в руках. Литке станет великим мореплавателем и президентом Академии. Врангель тоже станет великим, и его именем назовут остров. Матюшкин доживёт до глубокой старости в адмиральских чинах.

Все важные места я знаю твёрдо.

А потом я стал перечислять то, чего не знаю, и список вышел куда длиннее.

Я не знаю, что было с матросом Фёдоровым. Читал ли я про него хоть строчку? Нет, конечно. В книгах, которые я глотал в прошлой жизни, писали про широты и про открытия, а не про то, кому в Кронштадте бочкой перебило голень.

Я не знаю, шёл ли конопатчик Федотов в это плавание или его списали за неделю до выхода. Никто про это не напишет никогда.

И про фельдшера Скородумова я не знаю ровным счётом ничего. Может, я вчера действительно переменил его судьбу. А может, он и сам по себе пропьянствовал всю кругосветку, и никто про это в книгах не помянул, потому что… кому оно интересно?

Вот и получается, что я знаю дорогу и знаю, чем кончат несколько человек, о которых после напишут книги.

А вот сто тридцать человек знаю только по имени, да и то не всех, и что с ними сталось, мне неизвестно.

Я сидел над тетрадью, и мне делалось всё яснее и всё неуютнее.

Я не мог сказать, много ли я уже изменил. Не мог сказать, изменил ли я вообще хоть что-нибудь. Оно ведь как получается. Если Фёдоров и сам по себе остался бы с ногой, то я тогда просто сделал свою работу. А если нет, то человек ходит по этой палубе только потому, что я