В маленьком итальянском ресторанчике на Нижнем Ист-Сайде, где обычно пахло чесноком, томатным соусом и свежим базиликом, царила привычная вечерняя суета. За деревянными столиками, покрытыми клетчатыми скатертями, сидели в основном местные — грузчики с порта, мелкие торговцы, несколько семей. Свет от ламп под абажурами падал мягко, не слепя глаза. За стойкой бармен в белом фартуке протирал бокалы, а из кухни доносились громкие голоса поваров, ругавшихся по-итальянски.

Сол Ротштейн вошёл ровно в половине восьмого, стряхивая с пальто мокрый снег. Ноябрь в этом году выдался сырым, и улицы Манхэттена превратились в сплошное месиво из грязи и талого снега. Он оглядел зал, заметил нужный столик в дальнем углу и направился туда. За столиком уже сидел мужчина лет сорока пяти — крепкий, с широкой грудью, в тёмном костюме, который сидел на нём как влитой. Коротко стриженные волосы, аккуратные усы, тяжёлые золотые запонки. Это был капо по имени Рафаэль «Ральф» Эспозито.

— Салли, садись, — сказал Эспозито низким голосом, не вставая. — Ты точный, как швейцарские часы. Итальянцы такое уважают.

Сол усмехнулся, повесил пальто на спинку стула и сел напротив.

— Рафаэль, ты же знаешь, я еврей. У нас вместо часов — счёт в банке под проценты. Он всегда показывает точное время, когда пора получать по счетам.

Эспозито коротко хохотнул, показав крепкие зубы.

— Вот за это я тебя и люблю, адвокат. Заказывай. Здесь делают лучшие фрикадельки в Нью-Йорке. Не то что у этих ирландцев на другом конце города — у них всё как будто из картона.

Подошёл официант. Сол заказал спагетти с мясным соусом и стакан красного вина. Эспозито уже допивал второй бокал и жестом показал, чтобы принесли ещё бутылку.

Когда официант отошёл, Эспозито слегка наклонился вперёд, но не слишком близко — чтобы со стороны всё выглядело как обычный ужин двух знакомых.

— Деньги я принёс, — сказал он тихо, почти не шевеля губами. — Пять тысяч, как договаривались. За ту работу по лицензиям и за мелкие вопросы с поставщиками. Луккези передаёт благодарность. Проект идёт хорошо, твои бумаги чистые, как слеза младенца.

Он незаметно поставил под столом небольшой кожаный портфель ближе к ноге Сола. Сол даже не посмотрел вниз.

— Рад слышать, — ответил Сол, кивая. — Племянник Аарон справляется. Парень сообразительный, хотя иногда спрашивает: «Дядя Сол, а почему мы всё делаем через три компании?» Я ему говорю: «Аарон, потому что в этой стране три компании — это почти как одна большая семья. Только без обязательных воскресных ужинов».

Эспозито снова усмехнулся.

— Умный у тебя племянник. Но ты умнее. Луккези сказал, что с тобой приятно работать. Не задаёшь лишних вопросов, но всё делаешь как надо.

Принесли вино. Эспозито разлил по бокалам сам.

— За хорошие дела, — сказал он, поднимая бокал.

— За то, чтобы хорошие дела оставались хорошими, — ответил Сол и чокнулся.

Они выпили. Сол поставил бокал и посмотрел на собеседника спокойно, но внимательно.

— Есть ещё что-то, Рафаэль? Ты не стал бы тащиться в такой дождь только ради того, чтобы передать конверт.

Эспозито кивнул, отрезал кусок хлеба и макнул его в оливковое масло.

— Есть. Один наш парень сидит. Луиджи «Лу» Мартино. Хороший человек, верный. Попал в историю пару недель назад — небольшая перестрелка в порту, ничего серьёзного, но судья решил показать характер. Сейчас он в окружной тюрьме, ждёт суда. Нужно, чтобы его выпустили под залог или вообще закрыли дело. Ты знаешь судей. Говорят, у тебя есть подходы.

Сол медленно накрутил спагетти на вилку, попробовал. Соус был действительно отличный.

— Судьи, Рафаэль, это как итальянские мамы. Каждый считает, что его способ — единственно правильный. С кем-то я могу поговорить. С судьёй Хэнкоком, например. Он понимает, когда дело можно решить по-человечески. Но я не волшебник. Если там серьёзные улики или кто-то сверху нажал — будет сложнее.

— Улик почти нет, — сказал Эспозито, жуя хлеб. — Один свидетель, который уже забыл, что видел. Другой вдруг решил, что в тот вечер был дома с женой. Понимаешь?

— Понимаю, — Сол улыбнулся. — У итальянцев память очень избирательная. Особенно когда дело касается семьи и друзей. У евреев тоже, но мы хотя бы записываем всё на бумажке, чтобы потом не путаться.

Эспозито рассмеялся громче, чем следовало, и быстро огляделся — никто не обращал внимания.

— Ты меня убьёшь, Салли. Слушай, вот как мы делаем. Ты говоришь со своими судьями. Если нужно, я могу с ними встретиться лично. Дон Сальваторе ценит таких людей, как ты. Он говорит: «Ротштейн — человек слова. С ним можно работать».

Сол откинулся на стуле, держа в руке бокал.

— Рафаэль, я ценю доверие. Но давай сразу по делу. Я поговорю с Хэнкоком на этой неделе. Скажу, что Мартино — семьянин, работает на стройке, жена ждёт ребёнка, бла-бла-бла. Обычная история. Если судья согласится на залог — отлично. Если захочет встретиться с тобой — я устрою. Но только в нейтральном месте, без лишних ушей. Я не люблю, когда мои клиенты попадают в газеты рядом со мной.

— Нормально, — кивнул Эспозито. — Дон тоже не любит шума. Мы люди тихие. Работаем, платим налоги, кормим семьи. А эти прокуроры иногда ведут себя так, будто мы какие-то бандиты из Сицилии.

Сол тихо засмеялся.

— Рафаэль, ты же из Сицилии. Или твои родители оттуда. Я помню, как ты в прошлый раз рассказывал про деревню, где все друг другу братья.

— Ну и что? — Эспозито развёл руками. — У нас там все братья. А у вас, евреев, разве не так? Приезжаете из одной деревни в России — и сразу все родственники. «Мой дядя знал твоего деда». У вас это называется «шмуэль».

Сол чуть не поперхнулся вином от смеха.

— Шмуэль — это имя, Рафаэль. А родственники — это «mishpoche». Но ты близко. Мы, евреи, действительно держимся вместе. Потому что если не мы, то кто? Итальянцы хотя бы могут спрятаться за своей «омерто́й» и большими семьями. А мы — только за счётом в банке и хорошим адвокатом.

Эспозито поднял бокал.

— За хороших адвокатов. Особенно за тех, кто понимает, когда нужно закрыть глаза, а когда открыть.

Они выпили. Официант принёс основное блюдо. Сол ел не торопясь, наслаждаясь вкусом. Эспозито ел с аппетитом, но при этом продолжал говорить.

— Скажи мне честно, Салли. Тебе не бывает страшно работать