Глава 2

На палубе мы пробыли до заката. Затем нас загнали обратно в трюм. Охранник задраил люк. Темнота тут же вернулась: непроницаемая, пропитанная запахом смолы и гнили. Горел только один факел: около лестницы. Пленники улеглись. Двое, которые находились в дальнем углу, легли даже раньше, чем люк закрылся. По привычке или из безразличия?

Трюм был небольшой: шагов десять в длину, меньше пяти шагов в ширину. Вдоль бортов находился балласт — уложенные горизонтально амфоры, перевязанные верёвками. Между амфорами и настилом оставалось ровно столько места, чтобы человек лёг на бок, поджав колени. Мы, пленники, это уже выяснили: было время.

Под настилом плескалась вода. Её плеск звучал тихо, ритмично. Он убаюкивал. Но сонливость отгонял запах. Он шёл снизу, застоявшийся. Пахло смолой, гнилью и кислятиной. Корабль пропитался этим запахом. Этот запах стал частью корабля.

Я не лёг. Сел у борта, прислонился спиной к доскам. Корабль тихо покачивался на волнах. Качка сегодня изменилась: стала ровнее. Приближалось мелководье. Значит, плыть до Путеола оставалось недолго.

Пару минут я прислушивался к плеску волн.

Задумался. Прикинул свои активы.

Представил, что у меня есть. Мысленно всё это перечислил: быстро, по порядку.

Немецкий язык… его современный вариант, который достался мне по наследству от бывшего владельца тела. Слова на немецком я произносил раньше, чем успевал их придумать. Сегодня разговаривал с Рудольфом — предложения шли сами. Говорил я с тем же акцентом, что и Рудольф, с немного иной интонацией. Пригодится ли мне этот немецкий в Капуе? А вот с Рудольфом на этом языке разговаривать можно, а Рудольф мне пока полезен. Сейчас он мой единственный источник информации. И это, безусловно, тоже актив.

Я потёр подбородок костяшками пальцев. Бокс. Первый разряд, восемь лет тренировок: занимался до поступления в институт. Тренер Кравцов ставил меня в спарринги и говорил: «Голова у тебя работает лучше кулаков, Савельев». Тогда меня его слова расстраивали. Теперь это актив. Именно это сочетание мне сейчас и нужно. Мозги — мои. Плюс то, что умеет это тело. А тело умело многое — я это уже почувствовал. Двигалось оно быстро, резко. Молодое, сильное. Возможно даже чему-то обученное — это я выясню позже. На арене?

Я покачал головой. Арена. Рим. История. Моя работа — строительство. При этом на столе частенько лежали издания Моммзена и Светония. Капуя — центр гладиаторских школ. Там находился бывший людус Батиата — тот самый, откуда вспыхнуло восстание Спартака. Случилось это… четыре года назад, в семьдесят первом. Я видел сегодня кресты. Сто двадцать тысяч рабов было в армии Спартака в лучшие дни. Потом шесть тысяч рабов повисли на крестах вдоль Аппиевой дороги.

Сейчас шестьдесят седьмой год — людус Батиат работает, вот только теперь под другим названием. Принцип везде один: тренируют, кормят, выставляют на игры, иногда дают свободу — за выкуп. Редко. Но дают. Это мой шанс. Не просто на свободу — на легализацию в этом мире.

Для этой легализации понадобится и ещё один актив. Латынь. Сейчас у меня с ней… почти никак. Это сейчас самая опасная дыра. Я слышал звуки, слышал ритм разговоров. О смысле слов тех же охранников только догадывался. Без латыни я будто бы глухой и в римском городе, и в этом пока ещё чужом мире.

Что ещё у меня есть?

Молодое сильное тело. Без хруста в коленях, с рефлексами лучшими, чем те, к которым я привык. Колени и поясница у меня к сорока годам часто ныли и скрипели. Здесь они молчали. Странно, но приятно.

Ещё… левша — это и сложность, и преимущество одновременно. В сражениях, где чаще работают правши, левша выбивает их из привычного ритма. Кравцов намеренно ставил меня в спарринг с левшой. «Запомни угол атаки», — говорил он. Я запомнил: как можно победить левшу. Теперь надо было понять, как побеждать, будучи левшой.

Дальше. Рудольф. Союзник? Пока — да. Как минимум, ценный источник информации. Пока единственный. И притом, единственный мне понятный. Бывший торговец, знавший немецкий язык. Держится рядом. Потому что и я ему пока полезен. Я сильный, молодой. Внимательно его слушаю. Вежливый. Других союзников у него пока тут нет.

Дальше.

Что будет дальше? Маршрут известен: Путеол, Капуя и… скорее всего, людус. Это не полная неизвестность. Это отправные точки.

Я запрокинул голову и взглянул на потолок. Сверху доносились звуки. Шаги вахтенного — размеренные, они перемещались от кормы к носу и обратно. Гудел такелаж — ветер в нём давал низкий, гулкий звук. Иногда звучала команда — короткий выкрик, без знания латыни слова не разобрать. Потом наступала тишина.

Потом снова шаги. Я слушал и считал промежутки: примерно двести ударов сердца на круг. Будто бы вновь и вновь мысленно повторял: «Латынь — ноль. Рим — есть». Охранник у лестницы задремал — его голова склонилась на грудь. Пленники тоже спали. Рудольф не спал. Сидел в полутора шагах от меня: колени согнуты, смотрел на факел у лестницы. Большим пальцем потирал ноготь указательного — привычно, монотонно, без остановки.

— Рудольф, — сказал я тихо.

Он поднял взгляд.

— А?

— Сколько в людусе платят за победу?

Рудольф пожал плечами.

— За тирона — мало. Двести, может, триста сестерциев. Вряд ли больше. Ветеранам с именем положено больше — тысяча, а то и две. Зависит от игр, от города, от того, кто организатор. В провинции одни цены. В Риме — другие.

Рудольф помолчал.

— Из того, что платят ланисте, — сказал он, — бойцу достаётся малая часть. Пекулий — личные деньги раба. По закону раб не владеет ничем. На практике — ланисте выгодно, чтобы боец дрался за свои деньги. Это мотивация.

— Малая часть — это какая?

— Пятая. Иногда, четвёртая. Зависит от хозяина.

Я прикинул. Двести за победу. Пятая часть — сорок сестерциев. Рудольф говорил, что гладиатор стоит примерно четыре тысячи. Сто побед. Эта цифра плохо повлияла на моё настроение.

Рудольф это почувствовал.

— Бои проходят не каждый месяц, — продолжил он. — Мунусы устраивают магистраты — во время выборов, на праздниках, в честь знатных покойников. В Капуе бывает четыре-пять мунусов в год. Иногда шесть. Бывают годы, когда только три.

— Три мунуса, — сказал я, — это три боя в год?

— Не обязательно. Ланиста может выставить бойца на нескольких мунусах в разных городах. Капуя, Нола, Кумы, Путеолы — все эти города рядом: дневной переход. Хороший боец дерётся четыре-шесть раз в год. Иногда и больше.

Рудольф посмотрел на меня.

— Но эти бои ещё нужно