— Я ведь тут сейчас нужен, а не весной. Насчёт леса с местными договариваться надо, пока они добрые. Новый товар им показать. Да и насчёт найма батов уговориться. Атна-то по своей реке в тесноте справятся, кто и на плотах сплавится. А дальше руду чем везти? А так и баты у низовых наймём, а повезёт — так и людей, которые с ними ходят.

Мужик пришёл ко мне с бизнес-планом. Без презентации, без цифр, зато с горящими глазами и полной готовностью зимовать в тайге на голом энтузиазме. Я слушал и только диву давался. Вот что доля в прибыли животворящая делает! Хоть и всего лишь десятая часть.

— Семён Иваныч, чудак-человек, ну куда я тебя оставлю? Ни дома, ни склада, ограды и той нет. Товар ты где возьмешь? Бронзовых ножей у нас пока ни одного, даже для показа. И лить не из чего: медь лежит в Кривой бухте под волнами морскими, свинец с оловом — на складе, формы для литья ещё не сделаны. Пойдём в Ново-Архангельск, возьмём людей, металл и мастера, а после уж сюда. С Барановым я договорюсь.

— Тогда в Якутат, может быть, — вздохнул Баженов. — Там тоже медный торг идёт.

— Не в Якутат, так крепость зовётся — вмешался Сукин, задетый почему-то до глубины души. — Вам в Ново-Российск нужно, город именно так называется!

Ребрендинг, значит. Поменьше иной российской деревеньки, зато гордо именуется городом. Знавал я одну контору с уставным капиталом в десять тысяч и названием «Транснациональная финансово-промышленная группа». Тоже, помнится, обижались, когда путали.

— Тоже мне город! — пожав плечами, подтвердил мою догадку Баженов. — Две больших избы, пара сараев да с полдюжины туземных жилищ вокруг ограды.

Впрочем, у меня возражений не было. Хочет остаться поближе к торгу — пусть остаётся.

— Ну ладно. Высажу я вас в Якута… Ново-Российске.

— А на Медную мы по весне и сами вернёмся, — обрадовался Баженов. — Бат возьмём, припасу прикупим да бережком и вернёмся. Тут вёрст триста всего. Сами мамалыгой перебьёмся — отсыплете же из корабельного?

Триста вёрст по студёному морю он подал так, будто предлагал сходить до соседнего подъезда за сигаретами.

Сукин помрачнел и открыл было рот. Я его опередил, потому что у меня в голове в эту самую секунду щёлкнуло.

— Хорошо, вернётесь весной, с партией и со срубом, — сказал я Баженову. — А зимуете в Ново-Российске. Приготовишь себе жильё: собираешь сруб, размечаешь каждое бревно, складываешь под навес, там, на Медной, соберёте. «Елисавета» тебе товар привезёт и людей в помощь. Придёшь на Медную не мужиком с ружьём, а начальником поста. Остальное запишет Фрол, он у нас теперь на всё держит тетрадь.

И тут мне пришла в голову отличная мысль.

— А давайте-ка и я с людьми сойду в Якутате! А вернусь на нартах, берегом.

Сукин чуть дико-графским пуншем не подавился.

— Берегом?

— Именно! Посмотрю, как там служба устроена, как идёт торговля. А главное — нет ли поблизости медного колчедана… и иного товара.

Под «иным товаром» я понимал золото. Но вслух пока этого решил не говорить.

— Ваше сиятельство! — всполошился Сукин. — Берег — не дорога. Лёд там ненадёжен, укрытий нет, селения чужие. И запомните главное: весть о малой партии идёт быстрее самой партии. Про вас там будут знать за два дня до вашего прихода.

Сарафанное радио. Работает без вышек, без роуминга и, зараза, без сбоев.

— Тем лучше. Не люблю приходить нежданным.

Сукин покачал головой.

— Насчёт «тем лучше» — это вы зря!

* * *

До Якутата шли четверо суток. Море было мерзкое, снег мокрый, светлого времени — часа четыре, и всё это я благополучно продрых.

Ново-Российск не понравился мне с первого взгляда. Строения тянулись вдоль берега, дым шёл из множества труб, у самой воды стояли оба сарая и лабаз. На берегу лежал остов недостроенного судна. Хозяйство изрядное, работы вложено немало.

Вот только это была не крепость, и даже не острог, а богатый торговый двор. Фактория. Коттеджный посёлок с декоративными заборчиками посреди чужой и враждебной земли.

Ограда шла там, где её было удобно ставить, а не там, где, по уму, надо обороняться, и половина построек оказалась снаружи частокола. И где-то за ними, ближе к воде, стоял приземистый погреб с двускатной крышей, к которому вела натоптанная тропа. Пороховой склад. Стоит отдельно, снаружи, у самого берега, и подойти к нему можно было с любой стороны, хоть с воды, хоть с суши!

То есть весь боезапас крепости лежал за забором, в шаговой доступности от воды. Примерно как держать всю наличность в тумбочке у входной двери, а дверь не запирать — чтобы гостям было удобно. Я смотрел на это безобразие минуты две, не проронив ни слова. Не знаю я таких выражений, чтобы передать все, что об этом думаю.

Дальше стало не до гляделок, потому что высаживаться нам пришлось на лёд. Припай стоял от берега саженей на полтораста, и подойти к самой пристани «Елисавета» не могла. Встали на якорь, спустили шлюпку, ошвартовались к кромке льда — и дальше всё пошло по-русски: изобретательно и под бодрый матерок. Как говорится, «мы на нём не ругаемся, мы им разговариваем!» Русская логистика, и двести лет спустя ни на грамм не изменится!

Нарты спускали за борт на воду, привязав к ним пару надутых нерпичьих пузырей, чтобы не утонули, буксировали шлюпкой до кромки, где выволакивали на лёд вручную. С грузом обошлось. А с собаками вышел форменный цирк почище, чем при погрузке.

Двадцать пять псов, четверо суток просидевших в трюме, поднимали по одной в петле и опускали в шлюпку. Первые три сидели смирно, как школьники на медосмотре. Четвёртая, оказавшись над водой, решила, что её топят, и, попав на банку, немедленно попыталась удрать на берег вплавь. За ней, гавкая, прыгнули ещё две. Прокоп, уже высадившийся на припай, кинулся их ловить, поскользнулся на кромке и крепко приложился о лёд плечом; Ефимку сбил с ног кобель по кличке Черныш, и тот протащился на животе за псом сажени три с двумя постромками в руках и совершенно ошалелой физиономией.

Матросы держались за борта и ржали аки кони, а вот нам с Сукиным было не до смеха. Но все обошлось.

К причалу уже спешил комендант — майор Ларионов. Немолод, но крепок, в шубе поверх кафтана. Меня представили.

— Ваше сиятельство, милости просим!