последние двадцать с гаком лет я перебрал в уме все возможные варианты. Но, видимо, мозг не мог позволить мне увидеть то, что сейчас представляется правдой.

– И что же это?

– Что меня развели. У меня при себе была куча денег. И мобильный телефон. Когда я выскочил из квартиры, я обо всем этом даже не вспомнил. На то и был их расчет. Анна с Баззом были обыкновенными мошенниками. А я их объектом. Задачей Анны было подобраться к объекту и втереться в доверие. Они вдвоем накачивали его наркотиками и заставляли поверить, что он убил ее, после чего по их замыслу объект должен был сбежать. Он не стал бы поднимать шум. Не пошел бы в полицию, не стал бы выдвигать никаких обвинений. В большинстве случаев, видимо, их жертвы поступали в точности так, как посоветовал мне отец. Бежали без оглядки. А если кто-то все-таки сообщал в полицию, они успевали замести все следы до того, как их находили.

– Слишком уж много телодвижений, – говорит Молли. – Не проще ли было провернуть все в первую же ночь?

Я качаю головой:

– Мои деньги все время оставались в сейфе в хостеле. А в тот вечер я их забрал. Я собирался переехать к ней.

Молли сидит молча. По щеке у нее ползет слезинка. Мое сердце будто рвут на куски. Никогда еще я не видел жену такой печальной.

– Молли?

– Ты никогда мне об этом не рассказывал.

– Я вообще никому никогда об этом не рассказывал. Только отцу.

Молли сглатывает.

– А Николь?

Я снова качаю головой:

– Даже Николь. Даже матери.

– Такая огромная часть тебя, – говорит Молли, и ее голос звучит отстраненно. – И ты ни словечком не обмолвился.

– Прости, – говорю я. – Я предпочел обо всем забыть.

Она морщится:

– Ты и не думал забывать.

– Я не хотел, чтобы это присутствовало в нашей жизни.

Молли ничего не отвечает. Она сидит молча, и это разбивает мне сердце.

– Молли?

– Наверное, лучше будет, если ты сегодня переночуешь у отца.

То, что осталось от моего сердца, камнем обрывается куда-то в бездну. В ее голосе нет гнева. Уж лучше бы был.

– Я не хочу тревожить отца, – говорю я.

– Тогда в отеле или у кого-нибудь из друзей. Только сегодня.

В конце концов я решаю поехать к Крейгу, на сей раз не только ради того, чтобы взять машину. Вообще-то, я думал переночевать у Марти – видит Бог, его жилище не в пример комфортнее, – но в последнее время я совсем не баловал Крейга своим вниманием и беспокоюсь, что ему одиноко. Узнав о том, что я еду, Крейг страшно обрадовался. Он сбегал в супермаркет и купил гуакамоле, сальсу, чипсы «Тостито» («те, что в форме лопаток, я помню, ты такие любишь») и черемуховой колы. Бренди у Крейга в запасе есть всегда. Он любит мешать его с черемуховой колой. Возможно, такое сочетание покажется вам отвратительным, но это исключительно потому, что так оно и есть.

Крейг записал сегодняшний футбольный матч между британскими «Манчестер-Сити» и «Фулхэмом», и мы садимся его смотреть. Я люблю смотреть футбол, в особенности когда ни за кого не болею. Когда ты вовлечен в игру эмоционально, это слишком нервное занятие, когда же нет, футбол становится зрелищем почти медитативным, со всеми этими пробежками туда-сюда, вперед-назад и – как американец не могу не подчеркнуть отдельно – без вставок и перерывов на рекламу, кроме как между таймами. Жаль, что в других видах спорта так не бывает, но я не настолько наивен, чтобы не понимать, что все это ради денег. В силу возраста я еще помню времена, когда тотализатор был вне закона – когда же они закончились? лет десять тому назад? – теперь же букмекерские приложения по телевизору рекламируют едва ли не чаще, чем пиво.

Если бы я был вовлечен, то не мог бы не ворчать.

У Крейга есть единственный сын по имени Майкл. Он уже взрослый и живет в Сан-Франциско. В квартире повсюду расставлены и развешаны семейные фотографии. На всех до единой присутствует покойная жена Крейга, Касси. Не хочу никого обидеть, но Касси была внешне ничем не примечательной женщиной. А может, это и не обидно вовсе с той точки зрения, что нам всем не помешало бы иметь рядом человека, который смотрел бы на нас таким взглядом, каким Крейг смотрел на Касси.

Крейг засыпает в кресле. Мне он постелил в гостевой – раньше это была комната Майкла. Из-за стены доносится его храп.

В полночь телефон у меня начинает вибрировать. Звонит Молли. Я беру трубку и говорю:

– У вас там все в порядке?

– Я не могу уснуть, – говорит она.

– Я тоже.

– Мы договаривались не ложиться спать, не помирившись, – говорит Молли.

– Я не злюсь.

– И я. Приезжай домой, Сами. Хочу, чтобы ты был здесь, со мной.

– Прости, что не рассказал тебе про Испанию.

– Это все не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы ты был дома, с нами.

– Крейг уже спит.

– Разбуди его и скажи, что едешь домой. Или просто оставь записку. Пожалуйста!

Упрашивать меня не приходится. Крейг все понимает и немедленно засыпает снова. Приложение говорит мне, что мой поезд опаздывает, так что я раскошеливаюсь на старое доброе желтое такси. Когда-то отец водил такое. А потом стал инвестировать деньги в лицензионные жетоны для таксистов. Когда-то такие жетоны имели огромную ценность – на пике в Нью-Йорке они стоили под миллион долларов. Отец вложил в них почти все свои сбережения и некоторое время преуспевал, а потом появился «Убер» и тому подобные приложения, и вместо миллиона жетоны стали стоить дай бог сотню тысяч, так что отец потерял все.

Когда вызываешь такси в ночное время, никогда не знаешь, какой водитель тебе попадется. Мой оказывается разговорчивым малым по имени Дмитрий Скалл, худым, небритым и напряженным. Он рассказывает мне, что раньше работал в рекламном бизнесе.

– Я придумал отличную рекламную кампанию для «Верайзона»[7], – сообщает Дмитрий.

Люблю поболтать с таксистами. Жаль, сейчас почти никто из них не желает с вами разговаривать. Уши у всех заткнуты наушниками, и они часами разговаривают с кем-то в своих родных странах. Я частенько задаюсь вопросом, кто там так сильно их любит. Это как с Касси. Любовь повсюду, нужно только приглядеться повнимательнее.

– Я видел вашу рекламу? – спрашиваю я.

– Они не стали использовать ее. Но идея была просто блестящая. Хотите, расскажу?

– Конечно.

– Брюса Спрингстина знаете?

– Лично – нет.

– Я имею в виду его песню «Открой для счастья свой разум». – Дмитрий принимается петь. – Открой для счастья свой разум…

– Я ее помню, – говорю я.

– Ну, в общем, я изменил всего два слова. «Свой разум» заменил на «Верайзон».

Я улыбаюсь и пою:

– Открой для счастья