и король, желая придать столичной резиденции некоторый культурный лоск, приглашает в страну ученых, учреждает академии и художественное училище. Но всё это лишь убого размалеванный фасад – по-прежнему не предпринимается никаких решительных шагов, чтобы посвятить широкие народные массы в нехитрую тайну чтения, письма и счета. Лишь в имперскую эпоху, в 1823 году, возникает проект, согласно которому cada villa ou cidade tenha uma escola pública, cada província um liceu, e que se estabeleçam universidades nos mais apropriados locais[100]. Однако на законодательном уровне минимальный стандарт будет закреплен лишь через четыре года, в 1827 году: отныне в каждом крупном населенном пункте должна быть начальная школа. Дело наконец сдвинулось с мертвой точки и пошло, хотя и с черепашьей скоростью. Согласно данным за 1872 год, при населении свыше десяти миллионов человек всего лишь 139 000 детей посещали школу, и даже в наши дни, в 1938 году, правительство столкнулось с необходимостью создать специальный инициативный комитет для окончательной ликвидации безграмотности.

Таким образом, на протяжении веков здесь отсутствовала та самая почва, на которой могли бы произрасти и расцвести национальная поэзия и литература, – отечественная аудитория. Слагать стихи и писать книги для бразильца до недавнего времени означало материально безнадежное, поистине героическое самопожертвование во имя высокого поэтического идеала, так как все здешние литераторы, если не шли в журналистику или политику, творили и сочиняли совершенно впустую. Широкие массы не могли читать их произведения, потому что вообще читать не умели, а тонкая прослойка интеллектуалов-аристократов не горела желанием покупать бразильские книги, предпочитая романы и стихи прямиком из Парижа. Положение изменилось лишь в последние десятилетия – благодаря притоку людей, приученных к культурным удовольствиям и поэтому испытывающих в них потребность, а также благодаря значительному росту образовательного уровня среди представителей развивающегося среднего класса; теперь с энтузиазмом, свойственным тем нациям, которые пережили долгий период угнетения, бразильская литература рвется в мировую. Интерес бразильцев к художественному творчеству поразителен. Один за другим здесь открываются книжные магазины, качество печати и оформления постоянно улучшается; как художественная, так и научная литература выходят тиражами, о которых еще десять лет назад можно было только мечтать, и бразильская издательская отрасль уже начинает опережать португальскую. В отличие от нашей страны, где внимание молодежи, увы, перетягивают на себя спорт и политика, бразильцев куда больше интересуют плоды интеллектуального и творческого труда.

Склонность к духовному в бразильце неизменно сильна. Он от природы сметлив, сообразителен, разговорчив и, будучи потомком португальцев, получает естественное удовольствие от красивых языковых форм, которые в переписке и в обиходе проявляются как особая учтивость, а в ораторском искусстве частенько приводят к чрезмерности. Бразилец любит читать: редко можно увидеть рабочего или кондуктора в свободную минуту без газеты, а студента – без книги. Новое поколение воспринимает словесность и литературу не как многовековую данность, не как наследие предков, а как собственными усилиями завоеванное право, и ощущает гордость и радость, познавая и себя, и мировую литературу. Не будет преувеличением сказать, что в южноамериканских странах ярче, чем где бы то ни было, проявляется почтительное отношение к умственному труду и что современные его плоды – в том числе благодаря дешевизне книгопроизводства – распространяются среди народа быстрее и шире, чем в более консервативных странах. В силу врожденной склонности бразильца к изящным формам долгое время в национальной литературе доминировала поэзия; эпические поэмы «Уругвай» и «Марилия» закладывают основы бразильского стихосложения, на поприще которого подвизаются поистине выдающиеся личности. Здесь поэт еще может стать по-настоящему популярным. В местных парках, как в парижском парке Монсо и в Люксембургском саду, установлены памятники отечественным поэтам, и даже ныне живущему Катулу да Пайшан Сеаренси граждане – или, лучше сказать, бразильский народ, жертвовавший заработанные потом и кровью гроши, – самым трогательным образом отдали дань уважения. До сих пор эта страна – одна из последних – чтит поэзию, и бразильская Академия располагает солидным числом лириков, которые дарят языку новые, уникальные оттенки.

Бразильская литература долго силилась избавиться от европейского влияния в прозе, в романах и повестях. Даже новаторский образ «хорошего индейца» в романе Жозе ди Аленкара «Гуарани» был скорее заимствованием извне – из таких образцов, как «Атала» Шатобриана или «Кожаный чулок» Фенимора Купера; сюжетное наполнение и исторический колорит в произведениях Аленкара бразильские, а вот душевный настрой, художественная атмосфера – нет.

Только во второй половине XIX века, с появлением двух по-настоящему масштабных фигур – Машаду ди Ассиса и Эуклидиса да Куньи, – бразильская литература выходит на мировую арену. Машаду ди Ассис для Бразилии значит не меньше, чем Диккенс – для Англии, а Альфонс Доде – для Франции. Ди Ассис живо рисует яркие типажи, олицетворяющие его страну и народ; он прирожденный рассказчик, и сочетание мягкого юмора и надменного скепсиса придает его романам особую прелесть. В своем самом известном произведении, «Дон Касмурро», он создает образ, ставший для его родины таким же бессмертным, как Дэвид Копперфильд – для Англии, а Тартарен из Тараскона – для Франции; благодаря кристальной чистоте языка и незамутненному гуманизму он по праву стоит в одном ряду с лучшими европейскими романистами того времени.

В отличие от Машаду ди Ассиса, Эуклидис да Кунья не был профессиональным писателем; его монументальный национальный эпос «Сертаны» возникает почти случайно. Будучи инженером по профессии, Эуклидис да Кунья в качестве репортера газеты Estado de São Paulo участвовал в военном походе в Канудус – в дикий, мрачный северный край, где подняла восстание местная секта. Его отчет об этой кампании, написанный с великолепной драматической силой, вырос в книгу, которая с большой психологической достоверностью изобразила бразильскую землю, народ и страну и как по проницательности, так и по размаху по сей день остается неподражаемой и непревзойденной. В мировой литературе ее можно сравнить разве что с «Семью столпами мудрости», где Лоуренс описывает войну в пустыне; за рубежом грандиозный эпос да Куньи мало известен, но благодаря драматическому накалу, глубине рассуждений и удивительной гуманности, которыми этот текст напитан, ему, несомненно, суждено пережить многие ныне гремящие книги. Благодаря усилиям романистов и поэтов бразильская словесность достигла огромных успехов в изяществе и нюансировке литературной речи, но высокой планки, заданной Эуклидисом да Куньей, ни один другой поэт так и не достиг.

Драматическое искусство, напротив, пока находится в зачаточном состоянии. Я еще не слышал ни об одной действительно стоящей бразильской пьесе, а в общественной и светской жизни спектакли не играют существенной роли. Тут, впрочем, нет ничего удивительного, потому что театр как типичный продукт