стратифицированного общества представляет собой форму искусства, которую может породить только определенный социальный слой – а в Бразилии такая общественная формация толком не успела развиться. Бразилия не знала елизаветинской эпохи, не имела ни двора Людовика XIV, ни широкого круга страстных театралов-буржуа, как Испания или Австрия. Вплоть до последних лет существования империи вся театральная индустрия держалась исключительно на импорте, причем из-за географической удаленности импортировались в основном второсортные труппы и постановки. Созданием настоящего национального театра никто не озаботился даже при Педру; первые труппы, приезжавшие из Европы, выступали на испанском языке, а не на португальском. Сегодня же, когда в городах-миллионниках уже есть достаточно искушенная в культурном отношении публика, заниматься развитием театра, похоже, поздно: всё захватило кино.

Аналогичная ситуация наблюдается и в музыке. Здесь ощущается отсутствие многовековой традиции, пронизывающей все слои общества. В Бразилии нет крупных академических хоров, поэтому такие монументальные музыкальные произведения, как «Страсти по Матфею», большие реквиемы, Девятая симфония Бетховена или оратории Генделя широкой публике почти неизвестны. Репертуар оперных театров в Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу по-прежнему, как и пятьдесят лет назад, строится на итальянских операх Верди и в лучшем случае Пуччини. Тот же «Тристан», премьеру которого уже почти сто лет назад император Педру хотел провести в Рио-де-Жанейро, с тех пор исполнялся всего два-три раза, а современной музыки здесь почти никто не знает. Только сейчас начали появляться симфонические оркестры, но публика по-прежнему отдает предпочтение музыке легкой и приятной.

Тем удивительнее, что в эпоху, когда получить образование можно было, только если ты отчаянно хочешь учиться и готов ради этого на любые подвиги, Бразилия породила артиста, которому суждено было достичь мировой славы,– Карлоса Гомеса. Появившись на свет в 1836 году в маленьком городке в штате Сан-Паулу, он уже в десять лет поступает в музыкальную капеллу и самостоятельно, по сути, без педагога, учится в стране, где партитуры и полноценные оперные постановки почти недоступны. Целеустремленность его такова, что к двадцати четырем годам он уже дописывает первую оперу – «A Noite do Castelo»[101]. Поставленная в 1861 году в Рио, эта опера, как и последующая, имеет грандиозный успех. Император Педру II берет молодого композитора под крыло и отправляет в Европу продолжать образование. В Италии молодому композитору попадает в руки роман его соотечественника в итальянском переводе – «Гуарани» Жозе де Аленкара,– и Гомес сразу кидается к либреттисту: мол, вот оно, произведение, которое поможет ему, бразильцу, показать Бразилию миру! В 1870 году оперу ставят в «Ла Скала», и она превращается в сенсацию. Сам великий Верди заявляет, что нашел достойного преемника, и по сей день «Гуарани» – одна из лучших «мейерберовских»[102] опер, как характеризует ее музыкальный историк, – иногда ставится на итальянских сценах. Типичный образчик тех «больших опер», которые тешат – может быть, даже избыточно – взор и слух, но не услаждают душу, «Гуарани» весьма мелодична в лирической части, и в общем-то понятен и произведенный ею фурор, и грандиозные надежды, которые после премьеры возлагали на Карлоса Гомеса; однако именно потому, что она так точно вписалась в романтическую, помпезную мейерберовскую стилистику, сегодня она скорее документ эпохи, чем живое произведение. Гораздо больше, чем итальянизированный Карлос Гомес, популяризации бразильской музыкальной традиции способствовал Вила-Лобос. Сильный, своенравный ритмик, он придает каждому своему произведению уникальную окраску, которую не найдешь ни у какого другого композитора; то пестрая, то исполненная загадочной меланхолии, его музыка непостижимым образом отражает и бразильский ландшафт, и бразильскую душу.

Такой же типично бразильский колорит виден в живописи Портинари – первого бразильского художника, которому в считаные годы удалось завоевать международное признание. Но сколько еще красок, сколько диковин, сколько невероятных, удивительных возможностей по сей день скрыто в величественном бразильском пейзаже! Они ждут человека, который откроет миру потрясающую природу этого края, как Гоген открыл Тихий океан, а Сегантини – Швейцарию. А какие перспективы возникают перед архитекторами в стремительно растущих бразильских городах, которые все явственнее изъявляют желание не следовать европейским клише и не повторять североамериканские образцы, а искать собственное, уникальное лицо! В этом направлении ведется большая работа, и уже удалось достичь немалых успехов.

В науке – в области, где мне трудно выносить суждения и давать оценки вследствие недостатка специальных знаний, – за последние годы сделано поразительно много для изучения политической и экономической истории страны. Почти все хроники и характеристики Бразилии прежде создавались иностранцами. В XVI веке это были француз Теве и немец Ганс Штаден, в XVII – голландец Барле, в XVIII – итальянец Антонил, а в XIX – англичанин Саути, немец Гумбольдт, француз Дебре и немец по происхождению Фарнхаген: именно им принадлежит заслуга создания классических описаний страны. Однако в последние десятилетия бразильцы перехватили инициативу: они стремятся разобраться в собственной истории, тщательно изучая источники, и вместе с весьма добротными публикациями правительства и ряда штатов подобная литература уже образует целую библиотеку. В философии следует отметить тот удивительный факт, что позитивизм Огюста Конта породил здесь школу и даже церковь; бразильская конституция насквозь пропитана формулировками и идеями этого французского философа, который здесь оказал гораздо больше влияния на реальную жизнь, чем у себя на родине. В области техники следует выделить прежде всего воздухоплавателя Сантоса-Дюмона, который обессмертил свое имя, совершив первый полет вокруг Эйфелевой башни и разработав новые, дерзкие и эффективные конструкции самолетов, ставшие ключом к успеху. Хотя по сей день продолжается спор, кому принадлежит честь первого полета на аппарате, который тяжелее воздуха, – Сантосу-Дюмону или братьям Райт, – на самом деле всё сводится к вопросу, занимает ли Сантос-Дюмон, совершивший это удивительное, поистине героическое деяние, бесспорное первое или, в худшем случае, второе место; и того и другого достаточно, чтобы навеки вписать его имя в историю. Вся его жизнь – величественный эпос отваги и самопожертвования; его инженерная доблесть так же незабвенна, как и доблесть гуманистическая: в свое время он отправил два отчаянных письма в Лигу Наций, в которых потребовал раз и навсегда запретить использование авиации в военных целях, в частности для сброса бомб. Одних этих писем, в которых он провозглашал и отстаивал гуманистические ценности родины перед всем миром, достаточно, чтобы Сантосу-Дюмону не грозило ни пренебрежение, ни забвение.

Таким образом, если правильно свести баланс, на сегодняшний день Бразилия уже добилась в сфере культуры исключительных успехов. При этом следует учитывать, что здесь работает другая арифметика: культурный возраст страны составляет отнюдь не четыреста пятьдесят лет, а численность ее населения не равна пятидесяти миллионам, поскольку с обретения независимости прошло