— Твое имя Фредерик Масухи?

Парень, дрожа всем телом, кивнул.

— Тебя завербовал один из сыщиков Особого отдела и поручил сорвать матч в Парктауне попыткой изнасилования?

Лоб парня покрылся каплями лота.

— Да, — прохрипел он.

— Тебе за это заплатили?

Парень зарыдал, пытаясь опуститься на колени. Мунго поставил его на ноги и объявил:

— Фредерик Масухи, ты приговариваешься к смертной казни за убийство Томаса Тугелы.

Он выбил скамейку из-под ног предателя, и тот повис на веревке. Тело его несколько раз конвульсивно дернулось, потом он затих. Ноги не доставали до пола всего на ладонь.

Мстители подождали некоторое время, потом пододвинули скамью. Мунго встал на нее и начал развязывать веревку, а Као и третий парень поддержали труп.

Спрятав веревку в тайник, Мунго водворил ящик на место. Потом ко мне подошел Као и предложил показать дорогу.

С трудом разлепив губы, я ответил, что доберусь до дома сам. Они подняли труп и вынесли его из лачуги. Когда немного погодя я тоже вышел на улицу, они уже скрылись.

Иногда мне кажется, что в ту ночь, когда я пробирался среди лачуг Клермона к себе в колледж, я впервые в жизни был совсем одинок.

Сразу после нашего освобождения из тюрьмы я чувствовал себя просто потерянным, видя, как добрые соседи притворяются, будто не знают друг друга. Я бродил среди этих перепуганных людей в поисках прежнего счастливого содружества. Но все же я не был одинок. Ведь существовал наш дом — доброе, надежное пристанище. В нем были папа и мама, теплые камни в саду, где я играл ребенком, камин, возле которого папа рассказывал нам истории, мамино кресло, моя комната и моя кровать, большой старый стол, за которым мы всегда обедали, водопроводный кран, под которым умывались, золотистый солнечный лучик, заглядывавший в полдень в боковое окошко. Правда, появилась какая-то неуверенность. Сандра и Джессе уехали. Том был мертв. Наш дом уже не был таким уютным, как раньше. Я видел, какими озабоченными стали папа и мама, и мне казалось, что их руки, всегда поддерживавшие нас, ослабели.

К тому же меня неустанно терзал страх, что однажды нам придется покинуть Софиатаун. Именно эта мысль беспокоила меня больше всего.

Кто же может без боли в сердце смириться с тем, что место, где он родился и провел детство, место, с которым он связан всем своим существом, навсегда перестанет существовать и все следы памяти о нем будут стерты.

По ночам меня мучили кошмары, я видел один и тот же сон: наш дом исчез, а на его месте появился другой, в котором живут незнакомые люди.

В то время я был молод и меня обижало, когда пожилые люди говорили: «Ах, что им, молодым…» Но ведь молодости не столько присуще легкомыслие, сколько быстротечность. Эта прекрасная, пора, к сожалению, пролетает стрелой. Поэтому людям преклонного возраста не следует пренебрежительно относиться к порывам юности, видя во всем детские шалости да капризы и требуя уважения к старческим недугам. Детским огорчениям не поможет ни разум, ни опыт. Прежние невзгоды не притупят страданий, никакая мудрость не принесет ребенку облегчения. Дети огорчаются так же часто, как и радуются. Но только в своих несчастьях они более беззащитны, чем взрослые.

В юности человек менее одинок. Одиночество — удел зрелого возраста. Страх перед одиночеством — это страх перед чем-то, что может ожидать нас в будущем, но чего, во всяком случае, пока еще нет.

Такие чувства владели мной в первые дни после смерти Тома. Но в ту ночь, когда я брел переулками Клермона, я чувствовал себя настолько одиноким, что готов был звать на помощь.

На следующий день ко мне в колледж зашел Майкл. Он принес книги, которые брал в нашей библиотеке. Я рассказал ему обо всем, что пережил в прошедшую ночь.

Он сидел и слушал, потом, как всегда, серьезно задумался и сказал:

— Человек может существовать только совместно с другими людьми, в своем доме или в своей стране. Это действительность. Жизнь. Когда с ним рядом люди, он чувствует себя в безопасности. Разрушьте дом у человека, выгоните его из страны, и он пропадет. Это хорошо знают там, в правительстве, и потому так с нами и поступают: разрушают наши дома, сгоняют с наших земель, чтобы мы погибли. С изгнанниками можно сделать все, что угодно. Их можно переселять с места на место, можно истреблять. Им так холодно и голодно, они так напуганы, что не в состоянии понять, что с ними происходит. Мы должны драться за свой дом, Давид! — И добавил с тревогой во взгляде: — Мы должны драться за свой дом, иначе они развеют нас по ветру, как пепел.

ГЛАВА VII

До сих пор я отчетливо помню тот день, когда мы получили первое официальное уведомление о том, что наш квартал ликвидируется, а жителей отправляют на поселение. Мы участвовали в митингах, организовывавшихся Комитетом защиты Африканских западных пригородов, устраивали демонстрации, направляли правительству петиции с многочисленными подписями, которые собирали повсюду, даже вдали от Йоханнесбурга. Наш большой друг белый пастор Хадлстон произносил вдохновенные речи в защиту Софиатауна. Мы сопротивлялись изо всех сил, но нас никогда не покидал страх, почти уверенность, что эту борьбу мы проиграем.

И поэтому вывешенный на улицах роковой указ, предписывающий жителям покинуть дома до конца месяца, не был для нас неожиданностью. Как ни странно, но больше всех этот указ поразил Майкла, моего хладнокровного, выдержанного брата, марксиста, революционера.

Никогда не забуду его испуганного взгляда, когда, прочитав указ, он быстро зашагал домой, нервно дергая головой, что с ним бывало в минуты крайнего потрясения.

Я вновь вижу перед собой правильные черты его лица, очки, черные как смоль, почти прямые волосы, делавшие его похожим на индийца, и темные беспокойные глаза.

Его страх, а затем ярость удивили нас. От кого угодно можно было ждать взрыва, только не от него. Папа очень любил наш дом, потому что здесь осуществилась мечта всей его жизни: он стал свободным, обеспеченным ремесленником, имеющим возможность дать детям образование.

По тем же причинам любила дом и мама. Кроме того, он когда-то принадлежал ее отцу. Но больше всего она была привязана к нашему дому, потому что здесь вырастила всех нас. Мама говорила: «Нет большего счастья, чем жить в своем доме с мужем и детьми».

А для нас дом был убежищем от бед, тихой гаванью, очагом, пристанищем, где мы чувствовали себя