даже, старались оттянуть этот момент, с преувеличенным оживлением переговариваясь между собой и хлопотливо подавая на стол чай и сладости.

Но когда дом наполнился родственниками, я стал все чаще ловить на себе тайные, полные тревоги и страха взгляды папы и мамы. Гости, несомненно, тоже замечали эти взгляды, но изо всех сил старались не обращать на них внимания и болтали о чем угодно, лишь бы избежать паузы.

Потом вдруг все невольно умолили и посмотрели на меня. Папа с мамой оказались рядом со мной. Они не могли больше притворяться. Остальные тоже. Ведь на самом деле они собрались, чтобы почтить память Тома, чтобы побыть всем вместе и поговорить о нем, как это принято у нас на похоронах. Это были похороны Тома.

И я рассказал им. Все. Они слушали не шелохнувшись. Слезы наворачивались им на глаза, когда я говорил, каким спокойным и мужественным он был в последние мгновения, как улыбался, сетуя на привычку всегда стоять на своем.

Я передал папе слова Тома о том, что ось у второго станка хорошая, а ремень надо сменить.

Я заколебался, стоит ли рассказывать, как он позвал на помощь, когда на него надели черный колпак, и как старался высвободиться из петли и не смог из-за сломанной ноги приподняться на носках. И все же я рассказал… чтобы они не истязали себя попыткой представить эту картину, а знали, как все произошло, и пережили бы это и в конце концов забыли, как забывают страшный сон.

Я был уверен, что естественная минутная слабость Тома не запятнает его чести. В их памяти останется другой Том, тот, что, улыбаясь, говорил: «Я всегда настаивал на своем».

Папа и мама плакали, когда я это рассказывал.

Если вас когда-либо спросят, что для человека горше всего, ответьте: слышать крик своего дитя, зовущего на помощь.

Когда я рассказывал, каким спокойным и благородным было лицо Тома после смерти, папа и мама сидели неподвижно, держа друг друга за руки и глядя прямо перед собой, а потом начали тихонечко переговариваться, вспоминая Тома в детстве.

— Как серьезно он смотрел на меня из люльки, — говорила мама с улыбкой.

Потом вспоминали о Томе-юноше и Томе-взрослом. Мама сказала:

— Когда надо было подержать мне пряжу, вы все разбегались или чего-нибудь выпрашивали за эту работу. А вот Том бескорыстно помог мне перемотать больше тысячи мотков.

Мама рассказала, как она в тайне от всех учила Тома танцевать. Он очень боялся наступить партнерше на ногу, боялся, что девушки будут над ним смеяться. По мнению мамы, никто из нас не смог так быстро научиться хорошо танцевать, как Том. Мама была права. Том танцевал отлично, лучше всех нас. Но мы никогда не думали, что это мамина заслуга.

Папа говорил о работе Тома в гончарной: о его новых моделях изделий, о различных изобретениях, о его усердии в работе, частенько приводившем в отчаяние учеников, из которых он сделал отличных мастеров.

— Я знаю шесть молодых горшечников, — продолжал он, — которые прошли выучку у Тома. Теперь они делают отличную посуду и живут со своими семьями в достатке.

Так текла беседа, и Том вставал перед нами как живой. Несколько часов подряд все по очереди говорили о нем, и он, казалось, снова был среди нас.

Мама вспомнила о своем отце, на которого был похож Том, а папа о своем брате Генри, который дружил с Томом.

Дядя Джон рассказал, что, когда родился Том, ему было двадцать семь лет. Его отец жил на землях пондо и имел много скота.

— В его хижинах была самая красивая посуда, — закончил дядя.

Потом мы стали рассказывать веселые семейные история. Все смеялись. И мама и папа тоже. Потому что остроумным и находчивым героем этих историй был Том.

Потом мама запела песню о Томе, а мы все подхватили.

К нам присоединились соседи. И вот уже толпа заполонила террасу, а потом и весь сад. Весть о моем возвращении разнеслась по округе, и люди пришли почтить память Тома. Вскоре вся площадь перед домом и прилегающие улицы запрудил народ.

Европейцы считают наши похоронные церемонии слишком длинными и утомительными. Мы говорим и поем, плачем и смеемся. Они находят такое проявление горя слишком экспансивным. Ах, они не знают, что это нужно нам, чтобы почувствовать свою близость к умершему, а через него и друг к другу. Мы словно заново проживаем с умершим всю его жизнь и сохраняем ее в памяти для него, для нас самих и наших детей. И как хорошо быть в кругу родных и близких, ощущать тепло их душ, когда на тебя пахнуло холодом смерти.

Поздно вечером, когда родственники и соседи разошлись, родители рассказали мне, как проходили поиски свидетелей в Парктауне.

Папа мог привести около двадцати африканцев из числа болельщиков, видевших собственными глазами, как все произошло. Но следователь не пожелал их принять. Тем временем мама искала кого-нибудь, кто служит у белых в Парктауне. Через два дня и две ночи ей наконец удалось найти одну африканку, сестра которой служила горничной у престарелых супругов. Она слышала, как те говорили во время ужина в день нашего матча о «молодом черном парне в лиловой рубашке, который на площади у торгового центра сорвал юбку с белой девушки». На вторые сутки в два часа ночи маме удалось встретиться с этими людьми. Старичок позвонил следователю. Но тот так грубо с ним разговаривал, что старик разозлился и поехал вместе с мамой к следователю домой. Он барабанил в дверь до тех пор, пока ему не открыли. А выйдя от следователя, испуганно сказал маме, что ничего не может для нее сделать, и высадил ее из машины на окраине Софиатауна.

Тогда мама взяла у знакомых велосипед и поехала еще раз к следователю, чтобы самой поговорить с ним. Ее поймали и водворили в Софиатаун. Но мама не успокоилась и попыталась незаметно добраться до тюрьмы. Это ей удалось. Но тут появились полицейские, задержали ее, и она пробыла под арестом до утра.

ГЛАВА VI

Как переменился Софиатаун! Мы встречались, разговаривали друг с другом, но внутренняя близость, связывавшая нас раньше, исчезла. Мы по-прежнему жили рядом, при встречах могли подолгу беседовать, но каждый держал свои мысли при себе.

Я вернулся в школу — добрый старый колледж святого Эдварда, обнесенный высокой, увитой плющом стеной из темно-красного кирпича. Передо мной вновь был немощеный дворик, классы со старыми черными партами, сплошь изрезанными именами; стрельчатые своды убогой, но