— Тот самый, — кивнул майор. — Мы его уже похоронили, а оно вон как… И я вам скажу, товарищ полковой комиссар, — тихо произнёс Григорий Гордеевич, — после всего, что этот пацан сделал, мне плевать, в чем он ходит.

— Извини, братец… - неожиданно произнёс полковой комиссар, снова переводя взгляд на меня. — Геройский ты парень, старший сержант! Побольше бы нам таких!

— Так у нас в батальоне все такие, товарищ полковой комиссар, - ответил я, широко улыбнувшись. – А первые машины мы и вовсе с товарищем комбатом подбили. И если бы не его ранение…

— Товарищи, давайте о насущном, - предложил Ким, не желая развивать эту тему – ну, не считал себя «батяня» героем, и всё тут, - скоро рассветёт и фрицы опять зашевелятся. Вы же знаете, что у них всё по расписанию…

— Верно сказал, Николай Андреевич, — произнёс Фёдор Игнатьевич, сидевший до этого молча, — надо поторапливаться. Поэтому и дернули тебя, Николай, не дав выспаться.

Он поднялся из-за стола и неспешно прошёлся по блиндажу, заложив руки за спину.

— После моего доклада Егору Фомичу, о взятии, якобы, целого эмиссара Абвера, да еще и в чине гауптманна, мы задумались о целесообразности «работы» с ним, как с обычным «рядовым» диверсантом… Не того полёта эта «птичка»…

— Да чего с ним цацкаца-то? — нахмурился майор Скрипка. — Надо его так вывернуть, чтобы, сука, запел как соловей! Да, чего я вас учу, Фёдор Игнатьич…

— А вот как раз так, и не надо, Григорий Гордеевич, — покачал головой батальонный комиссар. — Как я уже сказал, этот абверовец — не рядовой диверсант. И к такому его точно готовили. Идя на задание, он знал, что, возможно, попадётся, а значит, знает, как держать удар. Тогда его будет проще шлёпнуть, чем добиться от него правдивых ответов.

— Ну, да, - Ким почесал в затылке, - логично. Не просто же так он пытался затесаться в наши ряды.

— Совершенно верно! – продолжил Фёдор Игнатьевич. - Не просто же так целый гауптманн Абвера в нашу форму рядового бойца рядился, под пули шёл, через болото полз... Вопрос: что такого важного он должен был сделать? И как выудить из него эту информацию? И, боюсь, что силой выбить из него ничего не удастся.

Батальонный комиссар снова сел за стол, придвинул к себе пепельницу и достал новую папиросу. Щелкнул зажигалкой, затянулся, выпуская струю дыма в потолок.

— И у нас с Егором Фомичом появилась одна идея, — произнес он наконец. — Идея хитрая, рискованная, но, я думаю, единственно верная.

— И в чём же она заключается? – поинтересовался комбат. – Если не секрет, конечно?

— Суть идеи сводится к следующему, — продолжил батальонный комиссар, обводя нас взглядом. — Диверсант сейчас сидит в землянке и думает. Думает, что его вот-вот поволокут на допрос. А его всё не ведут, и не ведут. Хотя остальных увели уже давно, и никто из них не вернулся. Он сидит, накручивает себя, треплет нервы – всё это выпадает из той картины, которую он себе нарисовал. Ведь он такой же, как и все остальные – ничем не отличается. Так почему же его держат и не ведут на допрос?

Он сделал паузу, затянулся папиросой и затушил окурок в пепельнице.

— И что потом? – заинтересованно спросил капитан Ким.

— А потом — неожиданно для него — мы возвращаем в землянку нашего героя-артиллериста.

— Меня? — переспросил я.

— Именно, — кивнул комиссар. — Ведь ты точно так же не принадлежал к вышедшей из окружения группе старшины Дорохова. То есть, ты пребывал в точно таком же положении, как и он сам.

— Пока еще не понимаю… - мотнул я головой.

— Разъясняю, - спокойно ответил батальонный комиссар, прикурив очередную папиросу. – Курите, товарищи, - указал он на полупустую пачку всё того же «Дюбека».

Мы с Кимом тоже закурили, а через минуту к нам присоединился и полковой комиссар. Воздух в блиндаже наполнился дымом, хоть топор вешай.

— Итак, мы возвращаем тебя в камеру, - продолжил Фёдор Игнатьевич, - в несколько некондиционном виде… — Он снова затянулся. —. Избитого и полуживого…

Майор Скрипка подался вперед:

— Егор Фомич, что-то не нравится мне твоя затея! Что вы задумали?

— А задумали мы, Григорий Гордеевич, вот что… — батальонный комиссар отложил папиросу и посмотрел на меня. — Твой старший сержант, кстати, меня на эту мысль натолкнул. Сиротинин, ты-то понимаешь, о чем я говорю?

Конечно я понял. И, надо сказать, идея мне понравилась. Она была простой и лежала прямо на поверхности, но одновременно гениальная в своей простоте. Классическая схема.

— Понимаю, товарищ батальонный комиссар, — кивнул я. — Вы хотите использовать меня как подсадную утку.

— Именно, — особист кивнул в ответ и обернулся к своему коллеге. — Я же говорил, что паренек сообразительный – именно то, что нам и нужно. Итак, абверовец сейчас сидит, ждет допроса и мается неведением. А мы ему вместо допроса подкидываем тебя — избитого, полумертвого, с разбитым лицом. И ты ему рассказываешь, что тебя весь день «ломали», пытаясь сделать перебежчиком, предателем и диверсантом. Что выбивали это признание из тебя всеми возможными способами. И им… то есть нам – всё равно, предатель ты на самом деле или нет… Им главное отчитаться перед командованием, сколько диверсантов выявили и поставили к стенке. И что ты, Сиротинин на эту роль подходишь идеально.

Комиссар снова затянулся папиросой.

— И вот тут, товарищи, начинается самое интересное: агент вражеской разведки видит перед собой не дознавателя, а своего — в каком-то роде — собрата по несчастью. Ведь следом придут и за ним. А если дознавателям нет разницы в том, диверсант ты или нет… Это должно подстегнуть вражеского агента к какому-либо действию.

Комиссар посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый холодный расчет.

— И вот тут, товарищи, я в этом уверен, он может проговориться. Скажет что-то такое, чего нам не расскажет ни под какими пытками. Может быть, он даже предложит тебе, Коля, пытаться бежать вместе с ним из-под охраны… И тогда попытайся выдавить из него как можно больше информации: куда и зачем? Возможно,