быть разумной и взрослой женщиной, у которой, между прочим, богатейший жизненный опыт, в один миг отступают. Не исчезают, нет. Просто отходят в тень. Потому что прямо сейчас есть Матвей. Большой. Горячий. Злой. Растерянный. И такой, мать его, эмоционально взорванный, что у меня внутри всё скручивает в тугой болезненный узел.

Смотрю на него. С жадностью ловлю каждый взмах ресниц. Малейшее изменение в мимике. Отмечаю, что ему бы не мешало подстричься. Сердце щемит, сбивается с ритма, мучительно сладко сжимается.

Господи.

Отставляю чашку и, несмело подойдя к нему, осторожно касаюсь лбом могучего плеча. Пахнет им. И церковью… Точно. Вот этот аромат ладана и воска не воссоздаст ни один даже самый дорогой парфюм, а уж в ансамбле с ароматом его парфюма и кожи... Как же я люблю, как он пахнет. У меня окончательно едет крыша. И это ощущение только усугубляется, когда он меня целует. Этот поцелуй тоже новый… Он будто уговаривает меня. Успокаивает. Примиряет с происходящим.

С тихим жалобным стоном вцепляюсь пальцами в его поло. И сама подаюсь вперед. Пропадая в нем.

Ратников сразу же меняет тактику. Ладонь с моего подбородка соскальзывает на затылок, пальцы зарываются в волосы. Вторая рука с силой давит между лопаток, сокращая расстояние между нами, которое я нарочно удерживала, демонстрируя свою неприступность.

Всхлипываю ему в губы. От злости на себя. От облегчения. От того, как сильно, оказывается, я по нему успела соскучиться.

Его губы сползают на щеку, на скулу, поднимаются к виску. Воспользовавшись моментом, сама целую его, да так, чтобы у него тоже хотя бы на секунду потемнело в глазах! Судя по тому, как он шумно выдыхает мне в губы, цель достигнута.

— Ива… — сипит он, и в этом коротком, сдавленном звуке столько всего — и голода, и усталости, и какой-то отчаянной нежности, от которой у меня вообще нет защиты. И нет понимания, надо ли вообще защищаться?

Так ничего больше и не сказав, Матвей толкает меня к спальне. Да, я не сменила кровать после Ярика, но как же сейчас на это плевать! Вздрагиваю от каждого прикосновения. Господи… Как же это… Закрываю глаза и утыкаюсь лбом ему в грудь, пытаясь хоть как-то пережить этот накатывающий шквал эмоций. Руки Матвея становятся смелее. Я всем телом растекаюсь по нему. Ладонями скольжу по плечам, скребу шею, зарываюсь пальцами в волосы и тихонько смеюсь в его губы — эмоций слишком много, и сбитый с толку организм выдает совершенно неожиданные реакции.

Матвей вжимает меня в себя так, будто я сейчас снова сделаю какую-нибудь херню и исчезну.

— Даже не мечтай, что я когда-нибудь тебя отпущу! — хрипло вбивает он мне в висок.

— Думаешь, я буду спрашивать? — огрызаюсь автоматически, хотя голос предательски плывет. И я теку от того, что он, оказывается, может быть таким. Властным. Жестким.

— Еще как будешь.

Блядь. Я, наверное, совсем чокнутая, но, кажется, ничего более обнадеживающего и сексуального я за всю жизнь не слышала.

— Обсудим это потом, — задираю нос, дыша так, будто пробежала долбаный марафон.

— Здесь нечего обсуждать, — отрезает Ратников, швыряя меня на кровать. Пока я пытаюсь прийти в себя, отдышаться, потому что этот бросок натурально выбивает из меня душу, он стягивает свое поло и принимается расстегивать ремень.

Мне страшно просто до одури. И так же жарко…

«Я загналась, загналась, загналась», — повторяю скороговоркой.

Выдыхай! Ничего страшного не случилось. Может быть, Матвей прав, и ты просто боишься собственных чувств.

А-а-а-а… Господи, как же их не бояться?!

Пока я барахтаюсь в вязкой трясине кошмара, Матвей стаскивает вместе со штанами трусы, подходит к кровати, упирается коленом между моих широко расставленных ног, наклоняется и жадно целует.

Я отвечаю, забывая все свои страхи вмиг. Телу вообще все равно, что там я себе напридумывала, оно отчаянно требует своего. Подаюсь к нему, стирая остатки дистанции.

— Господи… — вырывается у меня, когда его стояк прижимается к моим насквозь промокшим трусикам.

— Это всего лишь я, — оскаливается Матвей. Задирает футболку, которая играет роль домашнего платья, бесцеремонно сминает грудь. Опускает голову и принимается посасывать острые вершинки по очереди, так и качаясь между моими ногами.

В этот раз он вообще со мной не осторожничает. Пальцы с силой скользят по коже, вдавливаются, оставляя, наверное, синяки. И у меня от этого внутри всё коротит так, что я теряю ориентацию в пространстве. С силой тянет вниз злосчастные трусики. Те трещат, не выдерживая напора. Мой взгляд невольно стекает туда… К самому интересному. Боже, он говорит, что не совершенен, но глядя на его… эм… Короче, я не знаю, что может быть прекраснее.

— Смотри на меня, — чуть насмешливо велит Ратников. Да чтоб тебя! Поднимаю ресницы и тону на дне его почерневших от желания глаз. Чувствую первый аккуратный толчок. Я скользкая и готовая, но у нас такая разница габаритов, что Матвей не решается войти сразу во всю длину.

Укусив его за плечо, толкаю бедра. Поверить не могу…

— Тише, девочка моя… Любимая. Вот так.

Мышцы послушно растягиваются. Я со всхлипом его принимаю.

— Матвей… Я…

Язык жжет «я люблю тебя»! И сейчас не грех в том признаться. Даже если это идет вразрез со всем, в чем я пыталась его убедить до этого. Так, может, и черт с ним?

— … люблю тебя, — произносим синхронно.

Тело пронзает дрожь. Я в его руках раскаляюсь, как асфальт под июльским солнцем. Мне невыносимо жарко. Его большое тело как печка. Мы мокрые, и там, в месте соединения, и в целом — хрустальные бисеринки пота покрывают виски, пространство над губой, грудь и плечи. Я как зачарованная тянусь к нему и слизываю эти капельки. Ратников запрокидывает голову и как-то так правильно ударяет, что меня выбрасывает в открытый космос. Успеваю только заметить, как до предела натягиваются жилы на его мощной шее, когда он оскаливается, с рыком выплескиваясь в меня. Мышцы пульсируют, с жадностью вытягивая из него все без остатка. И в этот момент так отчаянно больно, что все зря!

Почему-то так отчаянно больно.

И в то же время сладко…

Глаза жжет. То ли пот, то ли слезы… Душно, как в аду. Как он проник в наш рай?

Не в силах себя контролировать, всхлипываю. Матвей, кажется, начинает что-то понимать. Или… наоборот, перестает понимать что-либо. Приподнимается на локте, шаря по мне еще мутным, но уже таким растерянным взглядом.