— Не обращай внимания. Мои тараканы…

Я подхватываю одеяло и, завернувшись в него, пытаюсь смыться за дверью ванной, но какое там! Ратников подсекает меня одним из своих хитрых приемчиков, попутно умудряясь спеленать по рукам и ногам, и валит на кровать.

— Я тебя слушаю! — рявкает.

— Матюш…

— Языком через рот. Быстро, Ива… Способность говорить отличает людей от животных! Столько лет эволюции, а все для того, чтобы ты могла мне рассказать обо всем, что тебя тревожит!

— Фу! Ты же верующий. Какая еще эволюция?

— Я верующий, а не отрицающий научное знание идиот! Кончай заговаривать мне зубы!

— Ну, правда ведь интересно, как концепция происхождения человека от Адама и Евы сочетается с теорией Дарвина… — ною я. Матвей натурально рычит, только подтверждая, да, что мы недалеко, в общем-то, ушли от зверей.

— Ива!

— Ну чего ты ко мне привязался? Все было классно… Ты… хорош, Матюш, очень хорош.

— Поэтому ты рыдаешь?

— Да… Такие мужики, как ты, должны размножаться. Я серьезно. Ты же сам говоришь — эволюция и…

— Так. Стоп. — Матвей придавливает меня рукой обратно к матрасу, с которого я как раз пытаюсь себя соскрести, а в пальцах другой руки зажимает переносицу, как тот мыслитель с древнегреческих статуй…

— Я же почти бесплодная, — подсказываю ему направление моих мыслей.

Матвей поднимает голову и впивается мне в лицо. Его глаза, как те лазеры. Ей богу. Жуть!

Тараторю, осторожно ощупывая себя там, где мокро:

— Ты столько добра в меня слил…

— Боже, какая же ты пошлячка…

— … что я не могу не думать, что… я… ничего не могу… а мне бы… — реву взахлеб, — так хотелось ребеночка… так хотелось… от тебя.

— Ну, так, а ныть чего? Иди сюда, горюшко.

Иду! Меня так помотало в последние сутки, что сил противиться ему нет. И нет желания анализировать. Хочу просто сидеть у него на коленях и взахлеб рыдать, выпуская всю свою боль и страхи. И чтобы он, как папа давным-давно, гладил меня по волосам.

— А что мне остается? — шепчу задушенно ему в шею.

— Предпринимать активные действия в этом направлении.

— Так мы вроде уже… Но все же вхолостую.

— Ты говорила, что тебе предлагали ЭКО.

Выныриваю из своей нычки на свет божий. Сквозь слезы не так-то просто разглядеть его лицо. Он… что же, серьезно? В груди ноет. Нет, ну какое ЭКО? Меня забракуют — слишком слабое сердце.

— Мне да. Тебе-то это зачем?

Кажется, этот вопрос вообще лишний! По крайней мере, Матвей реагирует так, будто я его страшно обидела. Ссаживает меня в моем коконе с себя на кровать. Подхватывается и отходит к окну.

Момент серьезный, а я все равно не могу не отметить, какая же у него шикарная задница. И мышцы спины, и икры, и…

— Ты не подумай. Я… Просто… А как же Бог… И…

— Ива!

— Ну, что? Я, кажется, где-то читала, что церковь против детей из пробирки.

— Против только дремучие законченные идиоты!

Я сглатываю. На языке вертится с десяток вопросов… В конце концов, отчаянное «ты же здоров!». Но я их сглатываю, да, вместе с вязкой горькой слюной. И все еще до конца не веря своему счастью, в ужасе шепчу:

— Матюш…

— Я бы хотел сходить с тобой на консультацию. Мне, наверное, тоже придется сдать анализы, то-се. Узнай, когда нас смогут принять.

Молчу, пребывая в полнейшей растерянности. Он нетерпеливо оборачивается.

— Ну?

— Сейчас, что ли? В ближайшее время?

— Ну, а чего тянуть? Только, Ива… Я тебя прошу, прежде давай повенчаемся. Дети должны рождаться под венцом. Это способствует, я уверен… Может, с Андрюхой потому и беда случилась, что мы с Таней тогда были от этого далеки. Я не знаю…

Киваю, как дура, на каждое… буквально каждое его слово. А в голове туман. И сложно это все уложить и найти слова и силы, чтобы просто как-то пережить сказанное. Накатывает. Эмоции бьют наотмашь. Сокращается каждая мышца, каждая жилка в теле.

— А как ты, невенчанный, умудрился стать дьяконом? — интересуюсь зачем-то я, хотя, будем честны, это совсем не то, что меня больше всего волнует. Просто того, что волнует, касаться страшно. Я и так еле держусь.

— Не без труда. На это иногда закрывают глаза. А когда развелся, поблажек уже делать не стали.

— Если повенчаемся, уже ведь не разведешься.

— Супер. Я и не планирую. Может, планируешь ты?

— Что?! Нет!

— То есть, никаких преград для того, чтобы повенчаться, нет? — выкручивает по-своему ситуацию Ратников. И так смотрит на меня из-под своих идеально вычерченных холеных бровей, что я начинаю ерзать.

Боже! Да я в ужасе… Можно это все отмотать взад?!

— А если не получится с ЭКО, а мы повенчаны?! — озвучиваю свой главный страх. Хотя на самом деле их столько, что, может, и не главный совсем, а так… Голова кругом!

— Значит, будем жить вдвоем. Или попробуем еще раз. Или кого-нибудь удочерим. Вариантов — масса.

Трясу головой. Обхватываю предплечья, потому что меня трясет так, что вот-вот вытрясет душу! До Матвея мне трижды предлагали руку и сердце. Но никогда я так ужасно не волновалась. И никогда так не любила. Да мне так страшно, что у меня кишки стянуло в узел, отчего меня стало конкретно подташнивать…

— Так что ты скажешь?

— Меня сейчас вырвет!

Глава 24

— Ну а он что? — живо интересуется бабуля.

— А он говорит, мол, да неужели я вот прям настолько плох?! — смеюсь. Потому что все реально именно так и было. Я, наверное, единственная во всем мире женщина, которую вырвало в ответ на предложение руки и сердца. Хорошо, что Матвей подошел к этому с юмором, не то я просто сгорела бы со стыда!

— Ты умеешь испортить момент, — хмыкает генеральша, в доме которой Клуб разбитых сердец и собрался на внеочередное выездное заседание. Впрочем, не удивлюсь, если у меня скоро потребуют сдать партбилет. Потому что мое сердце никогда еще не было таким цельным и большим. Я люблю, кажется, весь мир!

— Лишь бы он не передумал после такого начала, — смеется мама, кивком поддерживая Зулю.

— Мам…

— Нет, я серьезно. Мужчины,